Гуманитарный экологический журнал. Т. 6. Вып. 1. 2004. С. 61-62.

Рескин и религия красоты

Р. Сизеран

Может быть в этом созерцании родных картин природы заключается источник многих великих идей, руководящих миром и основа так называемого патриотизма. Пейзаж есть излюбленный лик матери-отчизны, которую иначе пришлось бы представлять себе в виде мертвой отвлеченности или чем-то вроде тяжелой, каменной женщины, воздвигнутой на площади Согласия. Действительно, когда думаешь о родине, то вспоминается не какая-нибудь толпа лысых и мрачных людей, жестикулирующих при газовом освещении парламента или пишущих за решетками канцелярских бюро, а нечто совсем иное: кружевные очертания гор, живописные речки, пробегающие по долинам, синева полукруглых заливов, картины долин, пересекаемых то полями, то рощами; деревушки, раскинутые по дорогам, дым, подымающийся из городских труб и расстилающийся в синеве вечернего неба. И чем прекраснее будет эта картина, тем больше будешь любить ту родину, которая является ее первообразом.

Шотландец, например, обожает свою родину, потому что характерное отличие Шотландии от всех других стран северной Европы состоит в резкой определенности ее очертаний. Ряды холмов вдоль французских рек вполне похожи один на другой. Один изгиб оврага Черного леса является повторением такого же изгиба с противоположной стороны. Но на всем пространстве Твида, Тевио, Гала, Теи, Форта и Клейда нет ни одной частички оврага или уголка долины, которых ее обитатели не могли бы отличить от всякого другого. И нет другой страны, где бы корни воспоминаний были бы так крепко связаны с красотою природы, а не с гордостью людей; поэтому невольно задаешься вопросом – не должна ли эта красота служить главной задачей патриота, так как она преимущественно и воспитала его? Что толку в заботах об увековечении идеи родины, если мы не стараемся увековечить ее дорогой образ? Не щедро расставляя статуи, а глубоко чтя неотесанные камни родины, мы соберем обильную жатву людей. И нация только тогда достойна той земли и тех картин природы, которые она унаследовала, когда всеми своими поступками и всеми искусствами старается для грядущих поколений придать им больше красоты.

“Печать красоты, любовь к которой вложена в нас Богом, лежит на всем ежедневно окружающем нас, на всем, что наиболее знакомо людям. Да, достаточно холма, русла тихой речки, тумана, даже луча солнца – этих самых простых, самых заурядных, но, вместе с тем, и самых дорогих предметов, которые вы можете видеть каждый летний вечер на пространстве тысячей верст, среди низких холмов наших родных мест. Ни Амазонка, ни Инд, ни Анды, ни Кавказ не могут дать вам больше этого.

Идеалисты ошибались, когда искали далеко и высоко ту таинственную разгадку, которая, как судьба на ладони, начертана на каждом листочке здесь, во всем окружающем нас. Классики искали ее в всевозможном, романтики в исключительном, между тем, как она – в самом простом, и можно смело сказать, “что особенно хорошо то, чего много в природе”.

Мы говорим о произведениях природы, а не о произведениях человека, о самых обыкновенных вещах, созданных ею, а не о редкостях, выращиваемых садовником. Мы говорим о самых обыкновенных очертаниях горы, а не о изысканных сооружениях каменщиков, о скалах, а не об украшениях из раковин и камешков; об озерах, а не о бассейнах; об облаках, а не о дыме; о мхе, а не коврах. Конечно, остатки природы, а следовательно и красоты, могут сохраниться и в шпалерном растении, и в подстриженном дереве, и в ниве, насыщенной суперфосфатами, и в канале, построенном с целью ирригации. Но это только остатки и жалкие намеки на величие природы. Мы можем, конечно, и их любить, как любим поблекшие и даже обезображенные черты дорого лица, но мы не можем уже в них видеть прототипа и критерия красоты. Последнее мы найдем в одной только девственной природе, потому что только она является ничем не обезображенной и не оскверненной.

И этим небеса в особенности отличаются от всех земных пейзажей: облака, недоступные воздействию человека, расположены всегда по законам красоты, чего нельзя наверное сказать относительно какого бы то ни было пейзажа. Скалы, от которых зависит, главным образом, величие горного вида, обыкновенно взрываются для устройства путей сообщения или эксплуатируются в качестве каменоломен; если же найдется лужок, который природа преднамеренно оставила на окраине своих темных лесов, снабдив его самыми сочными растениями, то фермер непременно застроит и вспашет его. Облака же, которые мы властны заслонять только дымом и отравлять ядом, не могут быть эксплуатированы ни как каменоломни, ни служить основанием для построек, и поэтому они так дивно красивы.

Да, перед ними, перед этими свободными, девственными облаками, или среди недоступных долин, где вода, растения, свет и тени, где все жизненные соки предоставлены самим себе, художник только и испытывает самое жгучее наслаждение в жизни. Чистую любовь к природе всегда вызывает во мне природа дикая, т. е. места совершенно естественные и, преимущественно, оживленные реками или морем. Тут чувствуется сила и свободная, ничем не нарушаемая власть природы… Все, приближающееся к ней, стремится к красоте, все, удаляющееся от нее, склоняется к безобразию!

Из этого понятия о красоте естественно вытекает существенный вопрос в искусстве: вопрос об отношении художника к природе. Все технические тонкости живописца, возящегося со своим материалом, и скульптора, роющегося в своей глине, все философские толкования эстетиков сводятся к вопросу: в какое отношение стать к природе? И от их ответов происходят все различия школы, с их подразделениями, сектами и мастерскими. Если освободить этот вопрос от пустословия и затемняющих его двусмысленностей, то он предстанет перед свидетелями чудес природы в той же форме, в какой на суде перед свидетелями людских преступлений: сказать ли истину? сказать ли всю истину? – Спрашивает себя пейзажист перед картиной природы, скульптор перед статуей и портретист, рассматривая со всех сторон свою модель. Нарисовать ли мне этот дуб так, как он мне представляется в целом, ничего в нем не изменяя, не искажая его вида, но только группируя листву и откидывая некоторые ветви, не придающие, по моему мнению, ничего его красоте – словом, сказать ли истину? Нарисовать ли его во всех подробностях, выделяя с одинаковой точностью все побочное, что мне не нравится, – словом, сказать ли истину? Не прибавить ли к модели, которую представляет этот дуб, те красоты других дубов, которые у меня сохранились – словом, сказать ли только истину? Смотря по своему решению, художник будет или эклектик, или реалист, или идеалист. Он сделается последователем одной из трех великих теорий, на которые делится искусство: теории выбора, теории точного подражания и теории идеализма.

Но мы определили красоту как “печать Бога на его творениях” и утверждали, что природа есть воплощение красоты, не для того, конечно, чтобы присоединиться к теории выбора, а тем менее к теории идеализации. Выбирать! Кто отважится на это?

Опубликовано: Сизеран Р. Рескин и религия красоты. М., 1900. Стр. 118-119, 129-131.