Гуманитарный экологический журнал. Т. 6. Вып. 1. 2004. С. 63-71.

КУЛЬТУРА И ПРИРОДА

Я. Павликовский

Природа есть та ванна освежающая, которая восстанавливает силы в людском мире, она является уютной святынью, в которой душа вдали от шума повседневности становится лицом к лицу перед самой собой и приходит над собой до отражения, – есть местом очищения от всего того, что пристало к нам как чужое и наброшенное, – есть местом меры и веса, местом беспристрастного суда, местом, обозреваемым издалека под углом видения вечности, – есть она, наконец, местом взлета мысли свободной, собственной, не извращенной обстоятельствами. Это место не ищет конченый одиночка для того, чтобы забыться и тихо умереть, или ленивый сноб для отклонения от обязательств, а рыцарь накануне боя, работник накануне трудов, Антей, который перед борьбой прикасается к дающему жизнь лону матери-земли. Величайшие изобретения делают, глядя с возвышенного пункта на раскинувшееся под ними пространство. Любовь природы, учителями которой были гении искусства, искавшие красоту, выяснила свои ценности общественные, как источники соединения душ и тел.

Среди составных, влияющих на характер чувственного отношения человека к природе, есть еще один, играющий большую роль. Это привязанность к Родине. Чувство это органично и вечно; люди болеют и умирают от тоски. Чувство это старше сегодняшнего понятия любви к Родине, потому что в понятие Родина вложены помимо характеристик географических и этнографических еще и характеристики исторические и законо-государственные. Но понятия Родины и любви к ней родились и выросли из этого скромного зерна. И до сих пор простой человек родиной называет село и ближайшую околицу. У немцев есть на это особое название “Heimat”, которого нам и другим народам не хватает. Если говорить о земле в дословном значении, то есть о территории с ее природными особенностями, то любовь родной земли есть собственно всегда только идеальной проекцией реального, органичного чувства, которое соединяет нас с понятием “Heimat”, с землей родной в счастливом смысле. Мицкевич, говоря “Литва, отчизна моя!”, не пропагандирует сепаратизм литовский, но видит красоту родины и видеть иначе не может, чем через призму земли, родившей его.

Не будет ли так же житель Подхалании чувствовать такую же тоску в Полесье, как и на другом полушарии? Но та же эксклюзивная несколько любовь к земле родной, входящая в состав любви к родине, вносит в нее запах земли, свою силу, свою первозданность. А сама берет от того высшего понятия символы, свет и достоинство. В любимом человеке можем любить отдельную черту, но из-за нее любим его всего. С исследований этого отношения следовало бы заняться науке, что воспитание в духе любви к Родине должно обращать больше, чем до сих пор, внимания на любовь к родным местам, как составной части Родины. Дорогой к этому есть прежде всего ее познание. Приобрела бы также много педагогика, если бы взяла это в свою программу, потому что появилась бы простейшая дорога соединения школьной программы с жизнью и оживляли бы ту науку искрой чувства.

В конце концов, любовь к земле родившей, в конкретном значении, что человек работает лучше в родных местах, может быть сильным двигателем культуры. Любовь эта предусматривает уважение памятников этой земли, устранение недостатков, появляющихся на ее любимом лике, заботу о ее красоте. Многое можно перенять у немцев, то, что кроется в их лозунгах “Знание Родины” и “Забота о Родине”.

Со времен нашего романтизма природа становится непременным составным поэзии, стала одновременно составным того чувства, которое пронизывает всю поэзию и является любовью к Родине. “Пан Тадеуш” является для нас прекрасной книгой не только как эпос наших дел, но и как эпос нашей земли и неба. Научила ли нас поэзия этому или и мы и поэзия имели общего учителя в недрах земли, ведь кажется и горы, и степи, и поля, и вода могут говорить тем же языком, что и мы, и чувствовать боль и радость, как и люди.

Сам воздух в других местах не может окружать нас любящими материнскими объятиями. Наши отцы, отправляясь в изгнание, уносили с собой горсть земли родной в кисетах на груди, чтобы в гробу посыпать на глаза для вечного видения этой земли. Таким образом природа через понятие органичной связи сожительства, кровной связи вобрала в себя дух и новое достоинство.

Одной из причин пробуждения общественного, в смысле чувствования природы, было обострение сознания того, как отделились мы от нее. И это то, что мы видели у Руссо. Но все более устрашающе надвигается ощущение другой утраты. Как бы внезапно пробудившиеся от слепоты и равнодушия, видим, как с лица матери-земли исчезает красота и находит тень болезни. Тревога невозвратимой утраты бесценного сокровища разжигает искры угасающей любви.

Человек с момента своего появления начал возделывать природу. И делал это так основательно, что наконец у него волосы стали дыбом от перспективы остаться в пустыне наедине с трупом.

Если мы близко приглядимся сегодня к польскому селу, то легко заметим, как оно органично выросло из природы; человеческие дела как будто произошли из той самой души, той самой мысли, присущей природе. Вот идем мы дорогой, которая сливается с окружающей средой и кажется нам, что она сама собой здесь бежит. Вьется она следами тысяч ног, руководствуется сама взгорьями, следами плуга, проделанными в самых удобных местах, пластично опоясывает возвышенности, среди золотых подсолнухов, играющих на солнце, лощин, своей живой зеленью приносящих влажное дыхание. Над извилистой речушкой собрались вербы и ольхи, как будто пришли напиться. На пастбище играют дети возле пасущихся животных. В лесу шумят различные деревья, в чаще крутится и щебечет птичья армия, а на заходе солнца кричат лягушки в болотах. В высоком гнезде клекочет важный аист. Сами избы людские кажутся выглядывающими из земли, сделанные из материала, произраставшего здесь же, покрытые соломой, которая находится за садом, огороженные забором из ольхи, который, кажется, еще пахнет влажным песком и холодом потока. И для того, чтобы глаз радовался, везде цветы – у дорог, на лугах.

А вот картина “высшей культуры”… Поля скошенные, разделенные дорогами на квадраты, как шахматная доска. Дороги большие и не имеют линии “психологической”, в них сухая рациональная логика. Лощины осушены и края дорог ровные, как прямой угол. Река плывет послушно, ее берега голые. Пастбища пошли под луг – скота нет на полях, он закрытым стоит в сараях. В лесах деревья стоят одно в одно, как солдаты в строю. Вместе с чащей исчезли и птицы, потому что они не нужны. Лягушки не кричат на болотах, а аиста как вредителя застрелил охотник. А дома, словно бельмом слепых глаз, пялятся низкими бляхами крыш и краснеют красным кирпичом стен, как бы стесняясь людей. А культурные люди не пестрые, как цветы на лугах, а одетые в черное, грустные, живут сейчас, как собаки, не имея вокруг чего-то, чему можно смеяться.

Но одно следует отметить: город есть в большой мере творцом того духа, который предопределяет природу села. Город является сосредоточием культуры, это демократический дух уравниловки и современные средства коммуникации.

Из города в деревню слепо переносится стиль строительства, одежда; одежда не подходит для работы в сельском хозяйстве, а неуместность построек городского типа в селе видна каждому, видящему в чистом поле склад кирпичей. Из города в местечки все чаще перебазируются фабрики. Приносят они с собой дым, шум, пыль и зрелища домов, похожих на тюрьмы. Этот современный молох – производство, скоро истребит многие виды животных, нужных ему из-за перьев и меха, выбросы в реку отравят рыбу и даже птицу, разгуливающую по берегам; фабричные дымы губят не только легкие человека, но и растительность. Настоящий же вред приносят каменоломни и турбины. Они проникают в заповедники природы, в сердце гор, уничтожают их тишь и величие; прекрасные скалы превращаются в щебень; удивительнейшее явление – водопад – измеряют в лошадиных силах и делают предметом торга. Когда-то вода, вернее сила, производимая нею, заменит черный уголь, и хоть каким-то утешением послужит то, что она избавит нас от угольного дыма, который портит не только землю, но и солнце.

Наконец, еще один компонент, в котором Джон Рескин видел главный источник зла для природы – железные дороги. В этом смысле великий мыслитель был того же мнения, что и те простачки, которые при первом появлении локомотива считали его огненным возом, на котором должен приехать антихрист. Железная дорога из всех дорог меньше всего уживается с природой. Ее полотно – это не легкая линия полевой дороги, подчиняющаяся окрестному пейзажу, она пересекала ландшафт как шрам лицо, как черта на холсте картины. Приносит она в природу признак чужеродности, нечто будто возникшее вне логики. И больше всего это бросается в глаза там, где природа еще не сильно изменена человеком. В таких местах движение поездов кажется чем-то нахальным и грубым, нарушающим ритм жизни. Но эти видимые признаки, хотя и очень немилые, еще не так существенны в сравнении с духовной сутью демона эпохи.

Промышленный дух учит оценивать все с точки зрения экономического интереса; богатая, задающая тон, промышленная буржуазия называет это культурой. Частные признаки, индивидуализм местности и обычая стирается, утрачивается прелесть разнообразия. Наконец, весь мир становится моделью города, где живут в серых домах, где индивидуальность и красота не присутствуют, так как им отведено место в музеях. Не ту ли роль музеев для Европы выполняют сейчас Италия и Швейцария?

Но может, это только новый, обусловленный обстоятельствами способ использования красоты? Мы видели, что этой красоты сейчас не хватает, и видим, как та самая культура уничтожала эту красоту. Как же решить это парадокс? Может, той идеей музеев и резерваций, как бы святынь природы, где, оторвавшись от серой пустыни, паломничают люди, жаждущие и тоскующие, чтобы поднять дух и омолодить тело… Пойдем и увидим… Парадокс, о котором говорили, есть ничто в сравнении с тем, о чем сейчас пойдет речь. Итак, не экономика, не рост населения и нехватка пахотной земли, не промышленность и коммуникации, не пар и электричество являются наибольшими врагами природы – злейшим врагом ее есть ее “поклонник”.

Живой силой культуры обладают люди, которые приносят человечеству новые идеи. Но когда идею принимают, на нее бросается толпа рвачей и делает из нее модные лозунги.

Из идеи уходит дух, остается только пустая форма. Но как раз тогда идея в глазах толпы становится “культурой”. Тогда именно она, разрекламированная, вынесенная на торг, дорастает до фетиша. Очередь наступила и для красивой, полной свежести и силы любви к природе. Вынесенная на торг, как мода, в жизни она привилась под двумя лозунгами: “сделай природу красивой” и “сделай ее доступней”! Сами по себе лозунги те невинны и могли бы быть даже полезными, но в исполнении стали опасными и часто убийственными для идеи. Произошло это прежде всего в странах, где наиболее сильна промышленная буржуазия. Этот класс, кстати, обладает наименьшей в обществе культурой. Этот класс порвал с традициями гражданской сферы, из которой вырос, с традициями, которые, имея свою давность и стиль, имели благодаря этому настоящую культурную ценность; как же, они ведь напоминали буржуазии ее низкое происхождение. Лишившись одной культуры, буржуазия иную не приобрела. Культуру заменила мода без стиля, космополитическая как торговля – шаблон общего образования, которое порядочному человеку иметь надо обязательно. В таких буржуазных обществах банальность разделывается всевластно; тут каждая новая идея схватывается как изобретение промышленное и стаскивается на уровень банальщины, без прежнего духа, и все это происходит под лозунгами культуры. Под такими лозунгами тогда началось делание природы красивой и доступной. Без сомнения, в природе испорченной немало можно было бы сделать более красивым, хотя бы вернуться на путь к прежнему состоянию, но буржуазные глашатаи сделали иное – придумали искусственные скалы и гроты, поэтические названия и смотровые башни. А если буржуй за свои деньги мог позволить себе прочувствовать особо тонко природу, он выкладывал в лесу поляны терракотовой плиткой, строил на скале святыню богу Одину или Вальпургиям. К таким результатам привело проникновение в природу человека.

Люди, в восторге от красот природы, хотели поделиться своими чувствами с другими людьми, начали облегчать доступ к этим красотам, строить тропы и дороги, сооружать кемпинги. “Рвачи”, разумеется, поняли, что дикая природа должна быть красивой, потому что этого требует дух времени; хватило их также на то, чтобы за свои деньги встретиться один на один с природой, для этого нужно взять ботинки с гвоздями, опоясаться веревкой, покрыть голову шапкой с пером, картинку заканчивали рахитичные голые колени. Культура при помощи портных создала именно такой образ человека, приблизившегося к природе.

Спорт спортом, а человеку нужен комфорт. Кемпинги превратились в отели, чему шинкарский бизнес охотно помог. Итак, это становится интересом высшей культуры, если любование дикой природой приносит барыши владельцам отелей. На тропках поставлены дорогоуказатели, дороги превращены в конфеты и, наконец, как бы венчая достижения века пара и электричества, инженерная мысль сделала чудо – проложила железные дороги среди горных вершин. Также когда-то и простой человек может к удовлетворению демократического духа времени представить интерес: кельнер отеля, обегающий за пиво все пороги и возвещающий голосом кондуктора о восходе солнца, старый пастух, при такой оказии играющий на дудке, крестьянин или пастор, сменивший свою примитивную работу на более культурную – брать налог с туристов, желающих побывать на его территории, либо за то, что он открывает двери сооружения, которым обстроен водопад и освещая тот же водопад за дополнительную плату. Вот это и есть идея du promeneur solitaire, идея обновления духовного на лоне природы, овеществленная культурой караван-сараями альпийских отелей, это те “ergangene Gedanken” Ницше.

Один человек говорил: “брось свою еду невольнику”, здесь культура делает то же самое. Вот что сделано из источников здоровья и силы, из мест, в которых должна была закалиться воля, из уединения, где дух должен возвращаться сам в себя для того, чтобы найти самого себя… Природа как женщина любит воинов, хочет каждый раз быть добытой заново. В противном случае скрывает свои сокровища. Наикрасивейшие горы испоганены обывательской культурой и становятся малоценной грудой. Единственное удовлетворение – это возможность сказать, что ты там был. Филистеры подписываются на всех камнях, не оставляя чистого уголка, а настоящие любители природы, которые этот поток начали, подобны тому ученику волшебника, который неосторожно выпустил сатанинские силы и ничего не может с этим поделать. И сейчас человек зря ищет уединения на природе, везде его преследует гам и шум филистеров, везде встречаются их следы, хвастливые надписи, банки от сардин, порванные газеты и разбитые бутылки. И вот такая обывательская культура насмешливо триумфирует над наивными романтиками.

Парадокс того, что пропаганда любителей природы создает для природы наибольшую опасность, подчеркивает положение вещей, которые являются абсурдом, ничем не аргументированным. Если нечто, в данном случае горная природа, может служить либо для удовлетворения нужд высокоценных, либо для удовлетворения нужд малой ценности, а один способ применения исключает другой, тогда, для сохранения ценности этой горной природы, следует исключить применение другого. Никто ведь не будет из полотен Матейка шить мешки для муки. В случае с природой вещи, правда, не так очевидны, ведь ее невозможно оценить в деньгах. Тогда перед любителями природы встает задача эти ценности объяснить массе. Если можно убедить массу в любви к природе и тем самым создать для нее опасность, то не является делом безнадежным опасность ту устранить или же внушить массе, что только природа первозданная и вольная достойна любви. Против такой пропаганды выступают заинтересованные промышленники, приписывая интерес своего кармана так называемым интересам “богатства народного”. Также мясники ради интересов “богатства народного” выступали бы против выкидывания потребителями порченого мяса. В конце концов, трагедия даже с точки зрения хозяйственно-шинкарского не очень велика: крамары, которым не отпустили грехи и не пускают в костел, могут, однако, свободно толкаться перед его дверьми.

Однако аргументы других грозящих природе опасностей более существенны. Но и их нельзя рассматривать как окончательные. Как будто сильнейший из них называется “железная необходимость законов экономического развития”. О таких “железных необходимостях” в сфере дел человеческих слышали мы уже не раз, но они всегда оказывались путами, которые на себя добровольно накладывает мысль и воля. Итак, отталкиваясь от необходимости, сельское хозяйство уничтожает красоту нашей деревни, необходимость та существует до тех пор, пока мы придадим в нашем сердце этой красоте достаточно высокую цену. С этой минуты необходимость отпадает. И не для того, чтобы перед лицом этой новой ценности уменьшить темпы развития сельского хозяйства, а как оказывается, сельское хозяйство может просто развиваться по другим направлениям, чтобы перемены не были такими губительными. Конечно, природа и село не будут такими, какими были, но тысячи лет они не претерпевали таких перемен; в рамках культуры речь идет не о самом факте изменения, а о качестве того изменения. Может быть, такие изменения линии экономического развития будут что-то стоить, но все, что делает человек, что-то стоит, лишь бы итог был положительным – а это зависит от тщательной оценки всех составных. Вопрос, в чем человек ищет счастья, вопрос этичный, важно, чтобы тем ценностям этичным придавал он такую ценность, чтобы они перевесили баланс на свою сторону. И не следует судить, что здесь нужны чрезмерные перемещения по шкале оценки, оказывается, что много красоты можно иметь даром, за цену лишь символичную, заплатив любовью к красоте. Подобно обстоят дела с промышленностью. Сколько “железных необходимостей” выдвигалось против сокращения промышленности ценою средств предосторожностей или обеспечения рабочих, или запрещением детского труда. И все же промышленность понесла те затраты, понесла она их в тот момент, когда в оценке массы и рабочего те вещи набрали такую цену, что она уравновесила баланс затрат и прибыли. Понесла эти затраты и выдержала. Точно также должна будет понести затраты на те системы, которые направлены на охрану земли, здоровья людей, жизни животных и растений. И выдержит эти затраты. И вновь это лишь такая перемена в воле человека, когда одному закону противопоставляется новый, более гуманный. Итак, все от такой перемены воли зависит, нужно, чтобы настоящие любители природы, люди, создающие культуру, приняли на себя руководство идеей охраны природы.

До недавнего времени, когда кто-то об этом говорил, его называли романтиком. Особенно у нас. Очень часто мы равняли жизнь на литературу; из литературного направления романтизма сделали мы какое-то направление жизненное и делали из жизни маскарад, как в литературном журнале. Когда наступила в литературе другая мода, а место поэта занял инженер, маски изменились, на место комедиантства романтизма пришла пора комедиантства трезвости. Разделилось оно на комедианство лукавых и наивных. Если кто хотел нажиться, надевал на себя маску и объявлял, что делает это для общественного добра, ведь общество должно состоять из людей зажиточных.

А если кто-то покажет на других в качестве примера, на “трезвые” народы, то, к счастью, можем на них и сослаться: все “трезвые” народы европейского запада за последний десяток лет укрепляют и создают новые законы и институты, имеющие целью охрану природы. Охрана природы – это последний и наиболее характерный компонент того большого культурного течения, которым мы занимаемся, разглядывая отношение современного человека к природе.

Если мы зададимся целью воссоздать генеалогию идеи охраны природы, неизвестно, следовало бы нам искать очень далеко или очень близко. Ведь человека с творениями природы соединяли многочисленные и различные узы, и он всегда старался охранять те из них, от которых был зависим. Но не там следует искать истоки идеи. Идея охраны природы начинается там, где охраняющий знает, что делает это ни для материальных целей, ни ради связанной с творениями природы чужой ему, исторической или другой ценности, а ради самой природы, для нахождения в ней идеальной ценности. Примеры такого отношения множатся и начинают приобретать форму характерного явления в то время, когда, с одной стороны, усиливаются чувства человека к природе, а с другой – условия экономической жизни создают новые опасности. Тогда начинается пропаганда идей. Эту идею развивали люди известные и славные, и среди первых – Джон Рескин. Правда, еще чаще это были неизвестные создатели.

Первые плоды предстают в виде участившихся случаев охраны природы, как в заповедниках, так и в частных владениях. Только на такой основе начинается деятельность систематическая: идея начинает приобщаться к общественной жизни, создавать себе организацию, сначала, конечно, в форме добровольных объединений. Часто организации, существующие для иных целей, тоже занимаются охраной природы. Так, товарищества “по улучшению” пейзажа сменяют свое направление, прямо формируясь иногда в товарищества “по охране природы” окрестностей – это характерная черта духа времени; товарищества природные и научные объединения стают главнейшими инициаторами, либо также и главными органами охраны природы (так, например, первая инициатива у нас у товарищества им. Коперника).

Так как отношения человека с природой разнообразны, то и мотивы охраны природы могут быть разными. Собственно, в каждом случае наблюдается свой мотив. Перевес определенных мотивов придает организациям и законодательству разных районов характерные черты. Так, в прусской организации на передний план выходит естественно-научный мотив. В “Правилах”, регулирующих деятельность органов по охране памятников природы, читаем следующее определения понятия “памятники природы”: “под памятниками природы следует понимать особенно характерные творения природы родного края, прежде всего такое, которое находится на своем родном месте, будь то частью ландшафта, либо памятником растительного или животного мира”.

Конвенц эти расплывчатые определения комментирует так, что речь идет прежде всего о тех творениях, которые являются памятниками и свидетелями природы первозданной, а уж затем “памятниками” в собственном значении. Несмотря на то, что признана за ними ценность эстетическая и историческая, все же ценность природная преобладает заметно. Иногда это утрируется, и ценность природы сводится до уровня музейных экспонатов. В местных комиссиях берут участие прежде всего товарищества природные. В Баварии, наоборот, в Краевом отделе опеки над природой аж три товарищества артистов и одно товарищество инженеров. Законы Ольденбурга определяют памятники природы как характерные творения природы, сохранение которых с точки зрения природной, исторической или их красоты – в интересах собственности. Французское положение 1906 г. объясняет, что охране подлежит “собственность земельная, сохранение которой может, в зависимости от живописности и ценности артистической, лежать в интересах общества”. Тут взгляд эстетический может быть решающим. В состав комиссий департаментских входят особы, также выбранные советом генеральным “из сфер артистичных, научных и литературных”. Охраны памятников природы, имеющих исключительно естественно-научное значение, во Франции не существует. Наконец, третьим мотивом охраны, который в некоторых организациях выступает как решающий, есть мотив чувственно-патриотический, т. е. взгляд на сохранение любимых, присущих родной земле черт. Тут нет значения, имеет ли какое-то творение природы ценность эстетическую или растение и животное есть редкостью, которое во что бы то ни стало надо сохранить для памяти. Также не обязательна какая-то историческая ассоциация с творением природы, тут имеет значение традиционная черта, характерная для родной земли, которая стала частью наших чувств. Конечно, не только природа имеет эти черты, но и дела человеческие: дом, одежда, обычаи. Товарищества под названием “Охрана родной земли” и центральный немецкий “Союз для охраны родной земли” сильно подчеркивают в своих уставах дела охраны природы. Мотивы, руководящие акциями этих товариществ, чрезвычайно популярны и понятны, поэтому, может, в деле охраны природы они выходят на первый план. За неимением общенемецкого товарищества, посвященного исключительно целям охраны природы, “Союз охраны родной земли” выполняет его функции, среди прочих это именно он устраивал второй международный конгресс по охране ландшафта в Штутгарте. Уже на предыдущем, Парижском конгрессе, французы познакомились с понятием “Heimatschutz”, а забавно то, что, задавшись целью прижить это у себя и за неимением соответствующего выражения во французском языке, ответственные лица хотели принять немецкий термин; дело, имеющее патриотический сентимент, должно было получить чужое название, непонятное массе, причем взятое из языка вражеского народа.

Первоочередную роль в охране природы играют чувственные компоненты очень сложной природы. Их отличительной особенностью было бы не привязывание к уголку родной земли, который хотелось бы сохранить как нетронутую природу, а присущее им чувство эстетики и еще более особенный сентимент к дикой природе, характеризующий отношение современного человека к природе.

Без понимания этого нельзя понять должным образом отношения современной культуры к природе, а также и дело охраны природы. Кроме различных аргументов реальных, которые стоят за этим делом, существует также, если можно так выразиться, метафизическая сторона, скрытая и все же решающая сторона чувственная. Двигателем каждого поступка есть чувство, все разумные причины – второстепенны. Однажды среди сторонников Татранского товарищества происходил такой разговор: “Пан бы хотел, чтобы в Татры никто не ходил?” – говорил кто-то из старшего поколения эпохи “делания доступными” Татр кому-то из молодых членов. “Было бы из-за чего там ходить” – отвечал тот. Вспоминаются слова Виткевича: “Ценность пустыни состоит в том, что она пустыня”.

Все это имеет практическое значение: сохранение в Татрах первозданной природы есть накопление их ценности. Нет в Средней Европе другого места, которому бы в такой степени оставляли столь много черт первозданности и которое столь бы на это заслуживало. Ценность такого места возрастает с каждым днем, в этом направлении идет развитие. Только люди понимают такие вещи поздно.

Там, где в игру вступают побуждения чувственные, классификацию провести невозможно: причины создания заповедников – очень разнообразные. Примером заповедника, созданного из чувственных эстетических побуждений является долина Изары возле Монахиума, он создан благодаря пожертвованиям общественности для сохранения этой местности от застраивания промышленными предприятиями.

Большинство народа считает правильным, если собственник не застраивает своей земли некрасивым и оскорбляющим чувство эстетики широких кругов способом. Над тем самым законом в 1909 году проводились дебаты на конференции, созванной органом по охране природы. Обосновывая общественный интерес в ограничении собственности законом, референт использовал такие аргументы: закон, дескать, лишает собственника плодов, или их части, результатов его тяжелого труда и все это из-за каких-то эстетических ценностей, иногда мало понятных, но, с другой стороны, эти самые ценности, т. е. природные красоты, никто заработать не может – их сотворила сама природа.

Закон стремится к тому, чтобы отдельные люди или группы людей не уничтожали общих ценностей и добра, преследуя свои цели. А в основе вещей имеются вопросы не только красоты и эстетики, но и важные ценности общественно-хозяйственные, и даже еще более важные ценности этические и народные. Не говоря уже о том, что уничтожение пейзажей из личных интересов может сдержать наплыв отдыхающих и туристов, они потеряют радость в отдыхе и, соответственно, это скажется на их труде. Но это еще не все. Утрата этих ценностей отразится на всей духовной жизни, пострадает моральный баланс, в сердцах посеются семена неудовлетворения и горечи. Оторванная от своих корней природа не вдохновит мысль и глаз. Побледнеют и станут равнодушными любимые черты родной земли и, вместе с тем, ослабеет сильнейшая связь человека с природой.

Без сомнения, красота ландшафта не создает добрых и привязанных к стране граждан, нужны еще и иные причины, например, нормальный экономический быт, но нельзя и преуменьшать значение тех ценностей, которые не покупаются за марки и пфенинги. Если закон нацелен на обеспечение духовного здоровья и более полного ощущения радости в жизни, то нельзя утверждать, что он имеет ввиду лишь интересы красоты и эстетического чувства, но скорее, служа наивысшим этическим целям, служит в полном смысле этого слова и интересам “народным”. Это те аргументы, которые сегодня еще кажутся парадоксальными, а, может, и никогда не будут понятными. И все же, это законодательство и это, без сомнения, знаменательная черта нашего времени.

Культура вышла из природы и долго носила в себе ее черты, а потом повернулась против нее. И когда под современным лозунгом “охраны” намереваются с ней помириться, то обновленная природа не будет уже тем, чем была ранее: будет она, несомненно, носить черты создания культуры. Только, будем надеяться, культуры не обывательской и варварской, которая из любви к природе сделала себе модное платье, либо поняла ее как источник новых богатств шинкарского толка, а культуры настоящей, внутренней культуры сердца и духа. Лозунг возвращения к природе – это не лозунг отречения от нее – это лозунг борьбы настоящей с псевдо-культурой, это лозунг борьбы за наивысшее культурное счастье.

Опубликовано: Pawlikowski J.G. Kultura a natura. T. 4. Lamus, Kraków-Warszawa, стр.1-64, сокращ. перевод с польского Киевского эколого-культурного центра. Ян Павликовский – польский пионер охраны природы. Его эссе “Культура и природа”, опубликованное в 1913 г., поляки назвали “Манифестом природоохраны”.