Природоохранная идеология в нацистской Германии

Гуманитарный экологический журнал. Т. 6. Вып. 1. 2004. С. 27-38.

Р. Доминик III

Германская природа должна быть сохранена при любых обстоятельствах, потому что она является и всегда являлась источником силы и величия нашего народа.

А. Гитлер.

Идеология национал-социализма и охрана природы

Национал-социализм, казалось, отвечал чаяниям народнического сегмента кампании в защиту природы. Это было воинствующее и растущее политическое движение, которое, казалось, верит в те же вещи, которые Вильгельм Гейнрих Риль и Эрнст Рудорф проповедовали в предыдущем столетии. Имелось движение, которое, казалось, ценит важность охраны природы в сохранении здоровья и благополучия.

Многое в мировоззрении национал-социализма, например, слепая вера в Адольфа Гитлера или милитаризм, который был так убедителен в стиле и сути нацизма, было чуждо традициям охраны природы. Напротив, многие из интеллектуальных нитей охраны природы, например, научная экология и восточные философии, были чуждыми и даже враждебными нацистскому кредо. В результате некоторые сторонники охраны природы сохранили иммунитет против притягательной силы нацизма.

В этой бурлящей центральной области общих требований и идеалов, как нацисты, так и сторонники охраны природы защищали национальное возрождение. И те и другие остро чувствовали боль от военного поражения в Первой Мировой войне, и те и другие предлагали свои собственные кредо в виде пути к обновлению. В течение всей войны публикации по охране природы утверждали, что природоохрана буквально защитила Отечество, и они утверждали, что видение неиспорченной родины вдохновляло боевой дух народа. Когда наступил разгром, широко известный натуралист Конрад Гюнтер утверждал, что рейх рухнул, потому что “его основание не было твердо укоренено в почве”. Согласно Гюнтеру, для того чтобы перестройка имела успех, нация должна признать, что “основанием, на котором стоит народ, может быть только почва родины. Чем тверже он укоренен, тем труднее его искоренить. ... Люди, которые любят свою родину, защищают ее до конца, и завоевать их нельзя. Но что любят в родине?... Любят природу!”

В поисках вдохновляющей исторической параллели Гюнтер вернулся на столетие назад, к тем темным дням, когда Наполеон овладел Германией. В те времена, говорил он, немцы восстановили свою силу через двойное движение романтизма и национализма, которое обновило связь народа с природой, и с традициями, и обычаями страны. В суровых обстоятельствах 1920-х Гюнтер выдвинул решительный выбор для Отечества: “или немецкий народ станет единым, радостно растущим вместе в свежих зеленых окрестностях или он станет “культурным удобрением” для других наций”.

Аргумент Гюнтера основывался на освященном веками убеждении, что природное окружение формировало национальный характер. Расширенное и очищенное, это положение составило второй критический пункт в области пересечения между нацизмом и идеями охраны природы, знаменитое положение о крови и почве в нацистской пропаганде. В этой формулировке немецкий народ, в особенности крестьянство, сформировало свой характер во взаимодействии с почвой Отечества. Предполагаемые добродетели крестьянства – непоколебимость, храбрость, усердие, честность и верность, перечисляя только немногое, – все каким-то образом произошли от связи с почвой. Ясно, что эти добродетели не могли разделяться кочевыми народами без корней, подобными евреям. Эта часть аргумента “крови и почвы” могла быть перефразирована из работ Вильгельма Генриха Риля, семьюдесятью годами ранее, и о многом говорит то, что “Естественная история немецкого народа” Риля выдержала четыре новых издания при нацистском режиме, включая специальное издание 1944 года для вермахта. Новаторство нацистов в этой формулировке включало в себя преобладающее ударение на “крови”, их живом синониме для генетической наследственности и расы. Позже будет больше сказано об этом аспекте нацистского мировоззрения, но сейчас достаточно отметить, что согласно нацистскому пониманию, кровь и почва взаимодействовали взаимовлияющим образом для создания германского народа.

Теория крови и почвы была чисто антропоцентрической. С этой точки зрения, природа имеет ценность только как источник бодрости для немецкой национальной души. Встраивая эту идею в дело охраны природы, Гюнтер писал, что “первоначальной окружающей средой для развития народа является первозданная родина”, которая стала “фундаментом характера народа”. В случае с Германией лес стал формирующий элементом, и, согласно Гюнтеру, можно отличить подлинного немца по его постоянному восхищению лесом. В этом заявлении Гюнтер утверждал, что лесные жители были менее социальными, чем степные кочевники, поэтому современный немец сохранил в себе что-то от “одиночки”. Толкая географический детерминизм еще далее, Гюнтер настаивал, что разделяющее и изолирующее влияние деревьев объясняет современную фрагментацию Германии на мириады политических партий и других ассоциаций. Установив, таким образом, к своему собственному удовлетворению, что германство укоренилось в природе, Гюнтер провозглашает: “Природоохрана несет в себе сохранение глубочайших источников творческой души народа”. Гюнтер вряд ли был одинок в этой точке зрения. Отто Грусйан, директор Германского союза охраны природы, выражал точно такое же чувство, говоря: “Прекрасная и богатая природа является первоначальным источником всех сил народа, и защита природы является краеугольным камнем в сердце народа”. Как и в риторике нацистов о крови и почве, многие сторонники охраны природы идеализировали крестьянство как носителя германской традиции, находившегося в неразрывной связи с питательной почвой родины. Сторонники природоохраны рассматривали этих фермеров как истинных представителей германства, также как естественных защитников охраны окружающей среды.

Следующей областью перекрытия между мировоззрениями нацистов и многих сторонников охраны природы были взгляды на создание Великой Германии. Подобно нацистам, многие апостолы защиты природы настаивали, что этнические немцы на территориях, отрезанных согласно Версальскому договору, так же как их культурные родственники, рассеянные столетия назад от Швейцарии через Австрию до Эстонии, все в сообществе принадлежали к германской нации. Даже до Первой Мировой войны Общество природных парков объединило немцев второй империи с немцами Австрии в стремлении к идеалу сторонников заповедников, и созданные ими парки находились в обеих странах. Двумя десятилетиями спустя, когда Евгений Дизель опубликовал свой обзор “Земля немцев”, он включил в порядке вещей Австрийские Альпы. Демонстрируя подобный потенциально экспансионистский дух, Вторая Германская конференция по охране природы в 1927 году получила особое удовольствие от присутствия делегации “оккупированной территории” Данцига.

Расизм стал еще одной областью, где народническое движение за охрану природы нашло общую почву с нацистами. Еще в 1913 году Карл Вагенфельд, один из основателей Лиги Защиты родины в Вестфалии, настаивал, что фокус этой организации должен быть не на архитектуре, морали, ландшафте или диалекте, а скорее на расе. Указывая на прилив иммигрантов из славянских земель, которые наполняли индустриальные регионы Отечества, Вагенфельд предупреждал, что каждый “товарищ по нации” должен был участвовать в кампании за чистоту родины и расы. Журналист Фриц Блей разделял беспокойство Вагенфельда. В эссе для Общества Природных Парков он проводил параллель между разрушительным влиянием загрязнения воздуха на германские леса, летальным влиянием загрязнения воды на рыбу Германии, и наплывом “немытой кучи хорватов и поляков”, которые заменяли “парней и девушек с льняными волосами и голубыми глазами” Германии. Профессор, доктор Пауль Шульце-Наумбург, председатель Германского Общества Защиты Родины с 1904 по 1914 годы, опубликовал свою точку зрения о том, что безразличие большинства немцев по отношению к охране памятников истории и природы возникают из “расового упадка” немецкого народа. В особенности он осуждал захват социальных проектов и образования менее ценными расовыми элементами. Накануне захвата власти нацистами этот ветеран кампании в защиту природы кричал, что Германии угрожает увеличение численности “недочеловеков”, и подобно многим в образованной элите его дней, он защищал евгенику для улучшения расовой породы Германии. Профессор доктор Вальтер Шениген, преемник Гуго Конвенца на должности директора Прусского Правительственного Центра охраны природы в точности разделял чувства Шульце-Наумбурга. “Нет сомнения, – писал он в своем педагогическом учебнике 1926 года “Методы и техника обучения естественной истории”, – что расово-гигиенический распад угрожает нашему народу”. Уменьшается не только показатель рождаемости нации, но и элементы наименее достойные распространения воспроизводятся наиболее быстро. В этой книге, которая была задумана для обучения учителей охране природы, Шениген требовал социальных мер, которые поощрили бы расово ценных женщин интенсивно размножаться и запретили бы воспроизводство “дегенеративных элементов”.

По крайней мере со дней Эрнста Рудорфа народнические сторонники охраны природы рассматривали вырождение как убедительную тему в их охране окружающей среды, а в Веймарскую эру основания для их жалоб против современного мира распространились. Раздражающие нововведения, подобные джазовой музыке, гладкому стеклу и стальным линиям архитектуры Бахауса убедили многих сторонников природоохраны, что их страна качается на краю невосстанавливаемого спада. Шениген верил, что бездушная культура, “рожденная джазом и городским асфальтом” была первичной причиной разрушения природной окружающей среды Германии. Жалуясь по поводу наружной рекламы, грамофонной музыки и растущей армии автомобилей, которые портили окрестности, он предупреждал, что “опустошение почвы родины является концом культуры”.

Хотя взгляд нацистов на современность был глубоко равнодушным, общественный имидж этой партии включал защиту германских традиций от резких и эстетически непривлекательных нововведений. Это общественное положение позволило нацистам кооптировать большую часть большого антимодернистского течения в германской культуре. Демонстрируя их общую антимодернистскую эстетическую чувствительность, народнические консервационисты и нацистская партия объединились против предложения создания мемориала Герману Ленсу в Люнеберг Хис, который должен был быть построен в соответствии с кубистскими линиями Бахаусской школы. Помимо эстетики сторонники природоохраны и нацисты также разделяли глубокую сдержанность по отношению к влиянию технологии. И те и другие также тяжело боролись против материализма, который, по их представлению, стал гораздо более извращенным и разрушительным за последнее время. Шульце-Наумбург синтезировал две этих жалобы, говоря: “Немыслимому стремлению к спекулятивным богатствам без совести или чувства нельзя позволять сочетаться с недавно приобретенной технической мощью, что может сделать Землю необитаемой”.

Где-то в другом месте той же книги Шульце-Наумбург продолжал: “Простое материальное преимущество индивидуума не должно никогда одерживать триумф над правом сообщества”. Вместо эгоистичной, разрушительной свалки капитализма нацисты и многие из сторонников охраны природы предпочитали чувство социальной солидарности. Заключенный в нацистский девиз “Общее благо имеет предпочтение перед индивидуальным благом” энтузиазм по поводу уничтожения классовых делений в органическом единстве обновленного народа представлял собой центральную часть привлекательности нацизма. Используя смутный антикапиталистический жаргон о делении прибыли и контроле за спекуляцией, нацисты доказывали свое видение общества.

Первый номер журнала “Природа и родина” показал то же самое видение. Конечно, издатель провозгласил сражаться против продолжающейся вандализации окружающей среды, но он продолжал: “Есть разделения, которые надо уничтожить, разделение между бедными и богатыми, между высоким и низким, между различными политическими и конфессиональными точками зрения. Мы хотим забыть эти различия и стать на службу народу как мужчины и немцы”. Уже в 1920 году журнал любителей птиц призывал к народничеству с ядовитой биологической риторикой, предвосхитив риторику нацистов. “Индивидуум еще раз должен понять – писал этот журнал, – что он неразрывно связан с процветанием целого: паразит, который этого не поймет, должен в таком случае быть уничтожен, чтобы он более не мог отравлять весь организм”.

Как нацисты, так и народнические сторонники охраны природы настаивали, что их позиция не имеет ничего общего с коммунизмом. В самом деле, антикоммунизм был одним из наиболее важных пропагандистских пунктов нацистов. Многие сторонники охраны природы разделяли эту точку зрения. Уже в 1907 году Эрнст Рудорф проповедовал, что защита природной и исторической окружающей среды могла бы противодействовать “идеалам красного интернационала”. Двадцать лет спустя его последователи кричали, что защита родины могла бы послужить прививкой для народа против большевизма. Таким образом, здесь мы имеем еще одно общее место между двумя движениями.

Привлекательность нацизма для сторонников охраны природы

Хотясущественное перекрытие между мировоззрениями национал-социализма и охраны природы обеспечивало очевидную возможность для нацистского рекрутирования, нацистская партия, кажется, делала небольшие усилия, чтобы рекрутировать именно сторонников природоохраны. По сравнению с основными моментами пропаганды - антикоммунизмом и оппозицией Версальским соглашениям, например, гитлеровская пропаганда уделяла мало внимания природоохране. Даже после 1928 года, когда нацисты перефокусировали свои агитационные усилия с городских рабочих в направлении более сельских частей Германии, идеи охраны природы не возникали как важная часть нацистской кампании.

Расизм и территориальная экспансия были центральной частью собственного мировоззрения Гитлера, и ни одна из этих позиций не имела никакой внутренней связи с охраной природы.

После того, как установилась диктатура Гитлера, сторонники охраны природы прочесывали его заявления в поисках какого-то знака внимания к их идеям, и два разных защитника природы цитировали следующее замечание как доказательство поддержки со стороны фюрера: “Человек не должен никогда принимать неверную концепцию, что он действительно рожден, чтобы быть хозяином и повелителем природы: скорее он должен понять фундаментальную необходимость власти природы и понять, как даже его собственное существование подчинено этим законам вечной борьбы”. Но когда эти слова прочитываются в контексте мировоззрения Гитлера, подобно многим другим многочисленным ссылкам Гитлера на природу, они учат социальному дарвинизму, а не охране природы или защите окружающей среды. Когда Гитлер использовал природу, он поступал так, чтобы получить оправдания безжалостному конкурентному преследованию собственных национальных или расовых интересов, как в следующих словах из речи 1931 года: “Каждый здоровый народ рассматривает право на расширение своего жизненного пространства как нечто естественное”.

Несколько ученых отметило явное противоречие между смотрящим назад пасторализмом, который был так соблазнителен для некоторых нацистов, и планами по завоеванию мира, которые занимали такое центральное место в собственных взглядах Гитлера. Второе противоречие возникло между расистами-нацистами, которые настаивали, что только гены формируют народ, и защитниками окружающей среды, которые провозглашали центральную роль природного окружения в формировании национального характера. Сам фюрер, казалось, не был обеспокоен этими несоответствиями. Для него природоохрана была немногим больше, чем своеобразной пропагандистской сценой в его разворачивающейся драме мирового господства и расового истребления.

Несмотря на убеждения Гитлера, партийная пропагандистская машина экплуатировала многие вопросы помимо расы и жизненного пространства. В этом широком диапазоне вопросов несколько удивительно, как мало внимания получила охрана природы. Хотя в целом антимодернистское ударение характеризовало многое в нацистской пропаганде, локализированные исследования, изучения избирательных кампаний и конспектов нацистской пропаганды не сумели обнаружить каких-то существенных упоминаний о природоохране. Более того, даже хотя нацистская партийная бюрократия изобиловала различными специальными подразделениями для фермеров, учителей, студентов, архитекторов, докторов, чиновников и других, ни сторонники охраны природы, ни сторонники Родины не заслуживали своего собственного отдела. Мой обзор различных прокламаций дал подобную картину упущения в области охраны природы.

Для обеспечения более систематического анализа степени природоохранного комментария, имеющегося в этой части нацистской пропагандистской машины, я исследовал в качестве образца номера центральной партийной газеты “Der völkische Beobachter”.

Комментарий по поводу окружающей среды редко занимал переднюю страницу, но когда тщательно исследовалось целое издание, ссылки на окружающую среду (обычно краткие) появлялись в примерно 35 процентах номеров. Более того, каждый раз, когда рассматривался вопрос, связанный с окружающей средой, издатели стояли на стороне сторонников охраны природы. Когда они приводили свои причины поддержки природоохраны, издатели игнорировали соображения научной экологии, общественного здоровья или другие рациональные доводы. Вместо этого достаточно предсказуемо они проповедовали эстетические ценности или еще более часто народнический аргумент о том, что охрана природы поддерживала силу нации.

Когда “Der völkische Beobachter” обсуждал проблемы охраны окружающей среды, он перекручивал предмет вопроса на националистическую или расистскую точку зрения. Например, в одной из немногих передовых статей о вреде, причиненном природе, 15 апреля 1930 года газета сообщала о том, как французские оккупационные части в Сааре (территория с преобладающим немецким населением, оккупированная Францией до 1935 года и поэтому, особенно больная точка для националистических чувств) намеревались вырубить лес, который представлял собой “одну из наибольших лесных областей Германии... и подлинный национальный парк”. Нацисты подобным образом эксплуатировали кампанию против жестокости по отношению к животным. Во время движения за всеохватывающий законопроект о защите животных, который поставил бы вне закона не только вопиющие издевательства над животными, но также большую часть научных испытаний, так же как иудейские ритуальные жертвоприношения, Гитлер провозгласил, что он является решительным врагом жестокости по отношению к животным и что эти практики злоупотреблений будут запрещены в его новой Германии. Конечно, в их публичной агитации нацистские пропагандисты сконцентрировали свои нападения на иудейском ритуальном жертвоприношении. В апреле 1930 года персональный поверенный Гитлера и будущий генерал-губернатор оккупированной Польши доктор Ганс Франк обратился к обществу любителей животных в Мюнхене. Выступая после двух женщин, активисток из Англии и неполитического медицинского эксперта, который отрицал медицинскую ценность испытания на животных, Франк сфокусировался исключительно на утверждениях о негуманности иудейского ритуального жертвоприношения. По его настоянию собрание приняло саркастическую резолюцию, провозглашающую: “придет время освобождения животных от теперешнего преследования отсталыми недочеловеками”.

Дальнейшая оценка позиции нацистов по вопросам окружающей среды во время возвышения этой партии затруднена всепоглощающим преобладанием экономических забот между 1929 и 1933 годами. Только иногда дело охраны природы протискивалось в дебаты в национальных и государственных законодательных органах. Когда это происходило, оно обычно было окрашено заботой по поводу безработицы, как во время дискуссий о потенциале создания рабочих мест при ассигнованиях на каналы и супершоссе. Если учитывать это ограничение, записи заседаний Рейхстага могут открыть еще одно окно на способы, которыми нацисты заигрывали со сторонниками охраны природы.

В тех редких случаях, когда нацисты говорили о вопросах охраны природы в законодательных органах, их замечания показывали те же штрихи, которые были заметны в “Der völkische Beobachter”, беспричинно выплескивая ксенофобный национализм и антисемитизм.

Сторонники охраны природы среди нацистов

Архитектор, который строил элегантные дома для богатых – Шульце-Наумбург, стал пионером как охраны родины, так и природоохраны. С 1904 по 1914 год он был председателем Германской Лиги защиты Родины. Его популярная книга “Формирование ландшафта человеком” задокументировала в словах и картинах многие жалобы современных ему сторонников охраны природы. Она предлагала подумать об экологической роли лесов и о последствиях шахтной и открытой добычи полезных ископаемых. Он подчеркивал разрушительное состояние водных путей Германии и призывал к всеохватывающему федеральному закону о защите вод. Он даже советовал ввести биологический контроль пестицидов против насекомых, утверждая, что полагаться на отравы эквивалентно вытаскиванию одной неисправной шестерни, не думая о том, что это действие может повредить весь механизм. Несмотря на эти размышления, основной упор книги Шульце-Наумбурга был эстетическим. Основная масса его жалоб была нацелена на уродливость современного развития, которая проявлялась в рекламных щитах и лишенной искусства архитектуре современных городов и промышленности. Это не был трактат сторонников охраны природы, он не защищал полную охрану природы от культуры, но скорее универсальную гармоничную культуру, которая объединяет утилизацию Земли с уважением к ней.

В этой популярной книге Шульце-Наумбург провозгласил немного из того, что могло бы привязать его к нацизму. Даже третье издание, которое появилось в 1928 году, оставалось невинным с точки зрения нацизма. Единственнным намеком на симпатии к фашизму было предложение, которое отвергало “угнетающее распространение международной демократии, которая более не связана с родиной”. И, однако, в то же самое время, когда он опубликовал этот комментарий, Шульце-Наумбург присоединился к группе писателей в Мюнхене, которая включала Розенберга и Дарре. В этой среде Шульце-Наумбург стал одним из основателей и любимым оратором в Воинствующей Лиге за Германскую культуру. Он также помог организовать архитектурное подразделение в этой передовой нацистской организации. В дополнение к этому он предоставил свое гостеприимство Дарре, в то время когда Дарре писал “Новое дворянство из крови и почвы” и в благодарность Дарре посвятил эту книгу Шульце-Наумбургу. В 1930 году Вильгельм Фрик, нацистский министр внутренних дел в Тюрингии, назначил Шульце-Наумбурга директором известной школы искусств в Веймаре. В ноябре этого года Шульце-Наумбург вступил в партию с членским номером 347541. В 1932 году он был избран делегатом от нацистов в Рейхстаг. В этот же самый год он опубликовал “Битву за искусство” в качестве взноса в серию книг от официальной нацистской прессы. В этой народнической тираде Шульце-Наумбург кричал, что расовая чистота является наиболее срочной задачей Отечества. Он освещал последствия загрязнения, указывая на современное искусство, жанр, к которому он относился пренебрежительно, как к достойному сожаления продукту “звероподобных недолюдей”. В “Искусстве, связанном с расой”, опубликованной двумя годами позже, Шульце-Наумбург предупреждал, что падение древней Греции и Рима было результатом “грехов против крови”. Но из-за недавнего установления расистского режима Германии не о чем беспокоиться. “Расовая наука” стала теперь фундаментом государства. “Устранение менее ценных не является больше непрактичной идеологией, – радовался он, – но скорее оно прочно укоренилось в законадательстве”. И с подобным гитлеровскому предвидением, он предрекал: “Если сильный антагонизм между немцами и евреями в конце концов приведет к катастрофе ... не последний взнос в это внесет ненасытная расовая самоподдержка евреев, которая в конце концов истощит терпение даже самых терпеливых немцев”.

Случай с доктором Евгением Дизелем, соиздателем “Германского обозрения” и автором нескольких книг, может выполнить важную задачу опровержения того положения, что каждый антимодернистский критик современного немецкого общества, по крайней мере тайно, разделял взгляды Шульце-Наумбурга на расу и нацию. Помимо каталогизирования прямого вреда, причиненного природной окружающей среде, в своих различных работах Дизель часто, казалось, разделял положения народнического национализма. Он принял идею о том, что природная окружающая среда выплавила национальный характер, и он оплакивал современный “триумф машины, организации, официальности над почвой и крестьянином”. Розенберг нашел “Землю германцев” Дизеля идеологически подходящей для включения в его модель библиотеки из 400 названий. И тем не менее по вопросам расы Дизель отделялся от агрессивного национализма. Согласно Дизелю, расы настолько перемешались по всей Европе, что концепция расы стала бесполезной при объяснении национального характера. С определенной отвагой в своей книге 1944 года он писал, что “сегодня часто можно услышать как именно наиболее отвратительные и наименее благородные люди кричат о расе”. В более ранней книге он подробно отвергал антисемитизм, утверждая, что “по своему менталитету, по своему духу и по своей судьбе немцы и евреи замечательно близко связаны”. С проницательностью намного более острой, чем у большинства так называемых расовых экспертов в нацистской партии, Дизель отмечал, что “нельзя делать обобщений в большей степени о немецких евреях, чем о самих немцах, поскольку имеется почти столько же различных типов одних, как и других”. Тем не менее, Дизель сам обобщал, что “евреи всегда были связаны с Германией особенно близкими, почти братскими связями”, – и он настаивал, что близкая связь между евреями и немцами была ответственна за некоторые из величайших достижений Германии в музыке, поэзии, науке и промышленности. Дизель также нападал на ксенофобный национализм, сказав, что он способствовал “ленивому стремлению масс к самоутверждению”. В мировоззрении Дизеля национальная лояльность должна быть трансформирована и поднята до уровня паневропейской лояльности.С такими взглядами неудивительно, что Дизель никогда не вступил в нацистскую партию. Правительственное расследование 1944 года его политических взглядов показало, что он вел уединенный образ жизни и не показывал явного интереса к текущим событиям. “Но его жена неоднократо и негативно высказывалась по поводу существующей у нас политической системы”, – добавил следователь.

Весной 1933 года во время первых месяцев после прихода нацистов к власти все в немецком обществе подверглось процессу синхронизации с нацистскими идеалами и организационными принципами. Хотя это преобразование сопровождалось значительным уличным насилием и арестом приблизительно 25 000 политических диссидентов, по большей части существовавшие ранее организации, политические и другие добровольно приспособились к новому режиму, большинству даже удалось продемонстрировать энтузиазм.

Сторонники охраны природы не были исключением в этом. Несмотря на ограниченность нацистской пропаганды, направленной прямо на их интересы, когда нацисты захватили власть, большинство сторонников охраны природы с готовностью равнялись на них. Журнал Лиги Охраны Природы в Баварии заявлял: “Никакое время не было более благоприятным для нашей работы, чем нынешнее под знаменем со свастикой национального правительства”. Направляя свои усилия на грядущее обновление Германии, этот журнал планировал свою задачу как “преобразование любви к природе в великую любовь к нации и Отечеству”. Крича о критически важной связи между народнической охраной природы и кредо национал-социализма, издатели утверждали, что: “Природа определяет расу и все выражение расы. Поэтому природа должна быть сохранена в своем Eigenart” (термин для “индивидуальности”, который нацисты использовали, чтобы обозначать национальные черты). Принимая националистическую окраску тех дней, издатели делали вывод: “Немецкий человек – не немец без немецкой природы”.

Ежегодный доклад Лиги Защиты Птиц демонстрировал равный энтузиазм по отношению к новому режиму. Вспоминая слабость начала 1930-х годов, этот листок восклицал: “случилось чудо... Германия объединилась”. После указания на то, как германские корни в “крови и почве” могли бы в скором будущем питать восстановление, памфлет делал вывод: “Мы радостно стоим за фюрером, давая обет использовать всю нашу силу ради высокой цели”. Последовательно в течение 1930-х годов ежегодные доклады этой организации отмечали триумфы Гитлера: сокращение безработицы, перевооружение, повторный захват Саара, аншлюс с Австрией и другие события, которые не имеют ничего общего с охраной природы.

Нацистская тирания ожидала большего от групп и индивидуумов, чем простые декларации поддержки. Она требовала включения принципов национал-социализма в их речи, книги и организационную структуру. В этой новой атмосфере тоталитаризма многие сторонники охраны природы присоединились к хору, воспевающем Гитлера. Дело доктора Конрада Гюнтера, автора дюжины книг по охране природы и члена как Общества природных парков, так и Лиги Защиты Птиц, иллюстрирует эту разительную метаморфозу. В 1918 году он подчеркивал, что природоохрана была национальным обязательством, обязательством, выполнение которого должно было напоминать людям об их общей человечности. Несколькими годами спустя его опубликованные рациональные обоснования уважения к природе включали восторженные ссылки на индийскую философию. А его отчет 1927 года о его путешествиях в Бразилии не показывал ничего, кроме уважения к местным краснокожим и чернокожим жителям. В самом деле, в то время Гюнтер поддерживал политику поддержки смешанных браков, проводимую бразильскими властями. Но после января 1933 года Гюнтер морально и интеллектуально капитулировал перед Третьим рейхом. Он теперь счел замечательным руководство фюрера, восхвалял мудрость правительства, которое сконцентрировало всю власть у одного человека. Он повторял бессмысленную болтовню расистов об измерении черепов, и, обладая тренированным взглядом натуралиста, сообщал, что люди с белыми волосами и голубыми глазами испытывают более сильные чувства по отношению к природе, чем другие. И конечно он повторял смутную идею, что охрана природы служит расовой гигиене. Каким-то образом Гюнтер пропустил первую волну записи в партию в 1933 году и, начиная с 1934 года, партия временно прекратила прием в свои члены. Но когда списки были снова открыты в 1937 году, Гюнтер вступил в партию.

Профессор Вальтер Шониген, директор Прусского государственного агенства по охране природы, двигался более поспешно, чтобы вступить в новую правящую партию. Его стремление к членству в партии было одобрено всего месяц спустя после назначения Гитлера канцлером. Работы Шонигена в 1920-х годах уже демонстрировали народническую риторику о расе и нации, которая так легко сливалась с национал-социализмом. В качестве дополнительной иллюстрации его ревностного патриотизма в 1928 году, когда он принял редакторство важного журнала по охране природы, он немедленно изменил подзаголовок с нейтрального “Журнал по охране природы и связанными с ней вопросами, особенно по охране птиц” на утвердительно немецкое “Ежемесячник для всех друзей немецкой Родины”. Когда новый режим пришел к власти, Шониген поместил на обложке фото пяти молодых и полных энтузиазма последователей Гитлера, изучающих природную тропу в немецкой местности.

Его сопутствующее эссе заимствовало в качестве заголовка угрожающую фразу Гитлера: “немецкий народ должен быть очищен, а немецкая природа?” После нападок на наводнение “негерманской культуры”, которая почти затопила Германию в недавнее время, он восхвалял усилия нацистов, направленные на очищение театра, средств массовой информации, искусства и образования. Затем он признавал три фактора, которые определяют германский национальный характер: расовое наследие, исторический опыт и природное окружение, но из этих трех он признавал безоговорочное преимущество за расой. “Между арийцами и неарийцами, – утверждал он, - существуют фундаментальные непреодолимые различия, как, например, особенно в областях сексуальности, отношения к природе и т. д.”. Он высказывал благодарное восхищение фюрером за то, что тот отодвинул в сторону те расово чуждые элементы, которые старались врыться в нацию.

Шониген также играл заметную роль во включении существующих групп охраны природы под знамя новой нацистской группы Лиги Рейха за Родину, которая была основана в октябре 1933 года. В своих замечаниях на учредительной конференции Шониген разрабатывал новую идеологию, говоря: “Охрана природы заботится о большем, чем находящиеся под угрозой виды птиц и редких растений, о большем чем дюны, торфяники и леса....Она заботится о людях и здесь у нас о немецких людях”. Он утверждал, что внутри движения за охрану природы это положение неоднократно высказывалось в течение многих лет. Но до 1933 года, согласно Шонигену, слова “народнический” и “национальный” могли произноситься только шепотом, и кто бы ни произносил их, не находил слушателей в официальной Германии до того, как появился фюрер и завоевал все сердца силой своих проповедей: долой либерально-марксистский рационализм, который привел всю нашу культуру на путь, отчужденный от природы.... И назад к древней силе крови и почвы, которая предлагает источник жизни для всего нашего народа.

В своей книге 1934 года “Охрана природы в Третьем рейхе” Шониген ликовал по поводу того, что с основанием Лиги Рейха за Родину фрагментация, делавшая недееспособным более раннее движение в защиту природы была преодолена, теперь он ожидает великих достижений от нацистского режима. В частности, он думал, что Гитлер покончит с преувеличенным уважением к правам собственности, которое разрушило так много проектов охраны природы. Теперь могла бы быть запрещена наружная реклама. Теперь сплошная вырубка и монокультуры в лесу могли бы быть запрещены. Теперь могло бы быть учреждено планирование землепользования для природных окрестностей. Шониген даже ожидал, что нацистский лозунг “Общее благо имеет приоритет перед индивидуальным благом” потребует перехода к возобновляемым ресурсам, так что будущие поколения немцев имели бы необходимые средства для процветания. Шониген ожидал всех этих изменений в рамках нацистского “Народного сообщества”, которое ликвидирует преувеличенный негерманский индивидуализм последних лет и восстановит первозданное эмоциональное и мистическое мировоззрение чистой арийской расы. Согласно Шонигену, глубокая связь с природой была характерна для этого арийского мировоззрения. “Не больше залы, не храмы, – писал он, – а скорее святой вереск был местом для наших праотцов, где с торжественным чувством они воспринимали близость божества”.

После захвата нацистами власти большинство авторов восхваляло новый режим в своих работах. В своей книге экономический географ профессор доктор Эдвин Фелс счел благоразумным включить целую главу, отражающую нацистскую линию в области культуры и расы. В других книгах небольшое количество слов приветствия Гитлеру во введении и в заключении были только единственными видимыми свидетельствами нового порядка в Германии. Понятно, что некоторые из этих комментариев писались просто для проформы, также как некоторые из чествований Гитлера на конгрессах по охране природы. Но параллельно с полным энтузиазма шумом влиятельных лидеров, подобных Шульце-Наумбургу, Гюнтеру, Шонигену и Линднеру, эти вялые комментарии усиливали впечатление, что немецкие сторонники охраны природы были единодушны в своей поддержке третьего рейха.

Обращение нацистов с клубами охраны природы

Обращаясь к судьбам склонных к левизне групп охраны природы, дело “Друзей природы”, этой лиги любителей природы низших классов, слабо связанных с социалистами, освещает несчастную судьбу так называемых марксистских групп охраны природы при гитлеровском правлении. Манифест 1932 года “Друзей природы” перечислил их цели следующим образом: распространять сознание красоты природы, пробудить любовь к природе, распространять знания о народных традициях и обычаях, поддерживать природоохрану и укреплять здоровье, особенно у молодых людей, при помощи программ пеших походов. Хотя формально они были независимы от всех политических партий, “Друзья природы” рекрутировали своих последователей почти исключительно из городского пролетариата, и таким образом членами лиги были обычно или социалисты, или коммунисты. Ко времени прихода Гитлера к власти “Друзья природы” построили 229 сельских домиков для своих членов по всей Великой Германии и количество членов лиги выросло до более чем 100 000.

29 марта 1933 года, на основании чрезвычайных антимарксистских постановлений, правительственные власти распустили “Друзей природы” и конфисковали всю собственность лиги. Последовавшие патетические письма руководителей группы сохранились, документируя то, как они пытались выскользнуть из-под запрета. 11 апреля служащие национальной организации сообщили о резолюции своей группы, провозглашавшей поддержку “Народу, и государству и нации”. 9 мая они с гордостью сообщили, что их группа преодолела произвольные границы “Версальского диктата”, объединяя немцев в Австрии, Швейцарии, Шлезвиге, Богемии, Польше и Германии. Они также вспоминали, как члены их группы сражались и погибали в Первой Мировой войне, и они подчеркивали, что в их группу входили немецкие “Народные товарищи”, которые поддерживали защиту Родины, чтобы сохранить “германскую сущность”. Думая сохранить себя путем отмежевания от коммунистов, они вспоминали, как их клуб был целью “фанатичных нападок коммунистов, которые хотели использовать группу для своих темных целей”. Они сообщали, что каждая нападка большевиков твердо отражалась, добавляя, что в 1933 году около пятидесяти местных отделений были исключены за коммунистические тенденции. Председатель группы в Людвигсхафене использовал подобный подход, умоляя власти сохранить их клуб, потому что он не был “ни марксистской, ни еврейской организацией”.

Низкопоклонство ничего не принесло. Власти повторно утвердили порядок роспуска и конфискацию собственности, которая включала денежные средства в четверть миллиона марок и 229 домиков. В течение следующих нескольких лет солидные здания “Друзей Природы” пришли в состояние заброшенности, в то время как громоздкая нацистская бюрократия откладывала со дня на день вопрос о праве распоряжаться ими. В конечном счете их вытребовали кредиторы или они распространялись среди партийных и правительственных ведомств. Согласно информации бюрократов, отвечавших за операцию, доходы, вырученные во время этого процесса, с трудом покрывали причиненные расходы.

Судьба “Друзей природы” напоминает об одной из основных причин, по которым капитулировали некоторые из немецких сторонников охраны природы: запугивание. В конечном итоге нацистский режим контролировал весь аппарат правительства, включая законоисполняющие ведомства. Демонстрируя шокирующую безжалостность и неуважение к бывшим положениям законов, отряды Гитлера подвергали политических оппонентов арестам, публичному битью и даже убийствам. Люди, особенно те, кто находился слева в политическом плане, обоснованно боялись за свою собственную судьбу и за судьбы организаций, которыми они руководили. Этот страх мог парализовать протест.

Но другие соображения также вели к такому отношению соглашательства даже среди левых. Некоторые из сторонников охраны природы очевидно верили, что путем сотрудничества они могут направить новый режим в позитивном направлении, “в направлении, поддерживающем природоохрану и другие похвальные цели”. В ретроспективе эта точка зрения могла показаться безнадежно наивной или даже преднамеренно слепой. Но за восемнадцать месяцев при нацистском режиме, Шониген мог заявить с определенной долей справедливости, что со времени захвата нацистами власти было больше достигнуто в области охраны природы, чем в предыдущем деятилетии.

Послесловие

Подводя итог, можно сказать, что только один вид охраны природы, ее народнические разновидности, сочетались с нацизмом. Выросший из рокового фетиша аграрного романтизма, который так сильно повлиял на немецкую культуру, этот народнический тип природоохраны преобладал в Германии в 1930-х годах. Но другие разновидности движения в защиту природы, например те, которые основывались на научной экологии или пантеизме, сохранились, и у них не было никакой внутренней интеллектуальной связи с нацизмом. Для этих ненароднических видов охраны природы нацизм был в лучшем случае чуждым, а в худшем – враждебным мировоззрением, а ненароднические виды охраны природы были видами, которые процветали в послевоенный период.

Можно также вспомнить, что политические жертвы национал-социализма, особенно социал-демократы, решительно поддерживали меры по охране природы десятилетиями ранее, чем нацисты появились на сцене. Хотя процедурные требования демократии замедляли прогресс защиты окружающей среды при Веймарской республике, этот факт не противоречил симпатии к охране окружающей среды в демократических кругах. Напротив, статья 150 Веймарской конституции, длинный список успешных и отмененных законодательных инициатив на государственном и национальном уровне и сильное развитие левых “Друзей природы”, все является напоминанием о том, что различные ненацистские силы всегда поддерживали охрану природы.

Хотя аргументы, приведенные здесь, имели целью сократить вред, причиненный репутации кампании охраны природы ее хорошо заметными связями с нацизмом, остается правдой, что немецкое движение охраны природы потерпело серьезный удар из-за этих связей. После разрушения Третьего рейха сторонники природоохраны сгрудились далеко от центра политической сцены, гадая, как бы им теперь принять “защитную окраску” восстановленной демократии.Как выяснилось, должны были пройти годы, прежде чем смущение от связей с нацистами развеялось и восстановившееся экологическое мировоззрение, нетронутое кровью и почвой, смогло мобилизовать новое поколение энтузиастов защиты окружающей среды.

Опубликовано: Dominick III R. The environmental movement in Germany. Bloomington: Indiana University Press, 1992. P. 34-61. Сокращ. перевод A. Елагина.