Критика экономики с позиции экологической этики

Гуманитарный экологический журнал. Т. 6. Вып. 1. 2004. С. 43-48.

Стивен Келман

На самом широком и “смутном” уровне анализ “затрат-выгод” может восприниматься как системное мышление, касающееся принятия решений. Есть ли такой человек, спрашивают иногда экономисты, который не желает мыслить в “системном” духе о последствиях различных вариантов своих поступков? Наверное есть, скажете вы, и альтернативой для этого человека будет принятие решений без предварительного изучения.

Но определяющий анализ “затрат-выгод” предпочитает действительное регулирующее принятие решений. Возможно, у инициаторов, побуждающих к использованию этой методики, на вооружении имеется более обширное предписание. Я допускаю, что их предписания включают следующие пункты:

1. Имеется тенденция не предпринимать действие, если их выгоды не превышают затраты.

2. Для определения того, является ли выгода по сравнению с затратами большей, желательно выражать все выгоды и затраты в общей шкале или знаменателе, чтобы их можно было сравнивать друг с другом, даже если у них нет рыночной стоимости и поэтому нет долларовой оценки.

3. Для тех, кто принимает решения, использование методики “затрат-выгод” достаточно важно для оправдания усилий, необходимых для сбора информации для улучшенной оценки “затрат-выгод” и действий, требуемых для придания приоритета какому-то одному поступку.

Я сфокусировал внимание анализа “затрат-выгод” в контексте экологии, безопасности и здоровья. Я исследую каждое из вышеизложенных предложений с перспективы формальной этической теории, то есть пытаюсь разобраться, какие действия будет морально правильным предпринять. Мои заключения будут следующими:

1. В области экологии, безопасности и здоровья многие решения могут быть правильными, даже если их выгоды не превышают затрат.

2. Имеются основания воспрепятствовать попыткам оценивать долларовой стоимостью нерыночные затраты и выгоды.

3. Учитывая то, что в областях экологии, безопасности и здоровья часто правило превышения выгод над затратами не является приоритетным, и учитывая нежелательность денежного выражения рыночных выгод и затрат, что является необходимым для анализа выгод-затрат, будет неоправданным направлять главные силы на сбор информации для расчетов выгод-затрат или предпринимать усилия по “распространению веры” анализа затрат-выгод дальше.

Как мы решаем, является ли данный поступок правильным или неправильным, и отсюда предпринимаем его или отказываемся от него, при условии, конечно, что мы желаем действовать морально? Подобно мольеровскому герою, говорившему прозой и даже не знавшему этого, экономисты, пропагандирующие применение анализа затрат-выгод для общественных решений, являются философами, не знающими этого: ответ, предлагаемый анализом затрат-выгод – предпринимать действия такие, чтобы это привело к увеличению максимально чистой выгоды – представляет собой один из классических ответов моральных философов, обычно это были утилитаристы. Для определения правильности или неправильности действия утилитарист взвешивает все позитивные последствия с точки зрения человеческого удовлетворения. При данных обстоятельствах поступок, который способствует максимальному удовлетворению, будет являться правильным. То, что ответы экономистов и философов одной из школ совпадают, не должно удивить. Прежде экономика была одной из ветвей моральной философии и лишь позже стала независимой дисциплиной.

Перед тем, как продолжить, следует отметить тонкости утилитарной позиции. Позитивные и негативные последствия действия ради удовлетворения могут быть намного большими, чем непосредственные его результаты. Легкая версия утилитаризма морально одобрила бы, например, ложь, если удовлетворение идивидуала, достигнутое при помощи лжи, было бы больше, чем страдание жертвы лжи. Но с этим согласилось бы немного утилитаристов. К списку негативных последствий они добавили бы то, что человек, солгавший раз, будет делать это и в будущем, даже при получении меньшего удовлетворения для себя и большего вреда другим. Они также указали бы на социальную полезность говорить правду. К тому же, в самом лгущем появляется чувство того, что он неправильно поступает, что с позиции утилитаризма также нежелательно. В соответствии с этими взглядами, среди позитивных последствий, принимаемых в расчет утилитаристами, является удовлетворение, вызванное тем, что говорящий правду “поступает правильно”. Однако этот взгляд ошибочен, так как согласно ему именно расчет должен определять, что говорить правду в конкретном вопросе будет правильным поступком.

Экономисты, правда, на это скажут, что все чувства и переживания должны быть включены в расчет “затрат-выгод”, в том числе чувство неудовлетворения при неправильном поступке. Действительно, расчеты “расходов-выгод” экономистов должны включать, по крайней мере в идеале, такие чувства. Однако, давайте рассмотрим разницу между расчетами “выгод-затрат” экономистов и философов. Экономист может включить чувства неудовлетворения в свой расчет, но что он ответит, если его спросить: “Почему будет правильным оценивать действия на основе расчета затрат-выгод?” Если ответ на этот вопрос дадут (что обычно не волнует экономистов, но волнует философов и нас с вами, кому нужно, чтобы его убедили в том, что анализ затрат-выгод правилен), то тогда возникает проблема замкнутого круга. И также возникает другая трудность с подсчетами количества чувств неудовлетворения от неправильного поступка при расчете затрат-выгод. Это приводит к извращенному результату, что, например, ложь при определенных обстоятельствах может быть морально правильна, если индивидуал не чувствует угрызения совести, солгав, и морально неправильна, если индивидуал чувствует такие угрызения!

Эта ошибка, однако, проявляется, так как она начинает способствовать критике утилитаризма. Утилитаризм – это важная и мощная моральная доктрина. Но среди моральных философов ее придерживается меньшинство. Удивительно, как экономисты могут так единогласно одобрить анализ выгод-затрат, ведь их концептуальная структура противоречит дисциплине, откуда она произошла – моральной философии.

Давайте изучим критику утилитаризма. Логическая ошибка, обсуждаемая ранее, свидетельствует, что понятие о том, какие поступки правильные и какие – нет, у нас имеется еще до подсчета затрат и выгод. Представим себе случай со старым человеком в нацистской Германии, который к режиму относится враждебно. Он не знает, следует ли ему выступать открыто против Гитлера. Если он сделает это, то он потеряет свою пенсию. И его действия не увеличат шансы того, что режим нацистов падет: окружающие считают его эксцентриком, и никто не спрашивает его мнения о политике. Задание этого упражнения заключается в определении того, будет правильным или неправильным в данных условиях высказаться, поэтому мы не можем добавить к выгодам высказывания любое удовлетворение от “правильности” действия. Каким образом происходил бы подсчет утилитариста? Выгода от высказывания старика была бы нулевой, раз в результате он потерял бы пенсию. Поэтому затраты акции превысили бы выгоду. По утилитаристскому подсчету затрат и выгод, высказываться для старика было бы морально неправильным. Для тех, кто считает, что для старика высказываться не было бы морально неправильным, утилитаризм, как моральное воззрение, будет недостаточен. Мы верим, что некоторые поступки, чьи затраты больше, чем выгоды, могут быть морально правильными и, наоборот, некоторые поступки, чьи выгоды больше затрат, могут быть морально неправильными.

В дополнение к вопросам, включающим обязанности и права, существует также ряд вопросов финансового характера, где, по моему, вопросу о том, превышают ли выгоды затраты, не следует влиять на моральное суждение. Прежде я отмечал, что для обычных вопросов, стоящих перед индивидуалами и обществом, будет возможным начать и закончить наше суждение просто определением того, превысят ли выгоды конкретного действия его затраты. Это означает, что единственным способом показать большую важность или ценность чего-то, будет сказать, что решение по этому вопросу не должно определяться расчетом затрат-выгод. Это, я думаю, касается взгляда, которого придерживаются многие экологи в отношении решений по природной окружающей среде. Когда чиновники решают, какой уровень загрязнения повредит определенным категориям людей – астматикам или пожилым, и в то же время будет безвредным для других, то одним из вопросов может быть право тех людей не быть отданным в жертву ради более высокого уровня жизни всех остальных. Но многие экологи боятся, что отдавая право окончательного решения в вопросах о чистом воздухе и воде тестам затрат-выгод, мы лишаем их качества вещей, оценяемых по-особенному.

Для того, чтобы расчеты затрат-выгод происходили в должном порядке, все затраты и выгоды должны быть выражены общим мерилом, обычно в долларах, причем сюда включено и то, что нельзя обычно купить и продать на рынке и к которым долларовую цену подобрать нельзя. Наиболее драматическим примером таких вещей является человеческая жизнь; но и многие другие выгоды, достигаемые в результате экологической политики, такие как мир и спокойствие, свежий воздух, чистые реки, зрелищные пейзажи, также не могут быть представлены на рынке в качестве товара.

Экономисты, делающие анализ выгод-затрат, полагают, что поиск долларовой выгоды в “нерыночных” вещах очень непростое дело, но, тем не менее, делают они это с особым смаком. Они разработали методы, по которым люди согласны платить за такие вещи; обычно они стараются увязать рыночные товары с вещами нерыночными. Поэтому свежий воздух не является рыночным товаром, но дома в различных частях Лос-Анжелеса с различным уровнем смога таковыми являются. Тишина и спокойствие – нерыночный товар, но дома поблизости и вдали от аэродромных площадок – рыночный товар. Риск смерти измерить нельзя, но работы с различными уровнями риска – можно. Экономисты проявляют немало изобретательности при попытках перенести долларовые цены на нерыночные товары, оценивая выше недвижимость с чистым воздухом, чем недвижимость в загрязненных районах, или работу, связанную с риском, чем работу неопасную.

Но эти изобретательные усилия подвержены критике по целому ряду технических причин. Очень трудно оценить качество нерыночных вещей, единственным критерием может быть лишь ее присутствие или отсутствие. Еще более важно то, что в нашем мире, где люди имеют различные предпочтения и подвержены различным сдерживающим факторам при осуществлении выбора, долларовая цена, придаваемая нерыночным вещам, которые большинство людей хотели бы избежать, будет ниже, чем в тех случаях, когда на эти вещи будет спрос, потому что люди, не сопротивляющиеся этим вещам, или не имеющие выбора, захотят приобрести рыночный товар в нежелательном месте с меньшей скидкой, чем другие люди. Поэтому представлять скидку на стоимость собственности вблизи аэродрома, как мерило желания людей платить за тишину, значит сделать полномочными представителями всего населения тех, кто нечувствителен к шуму самолетов, или служащих аэропортов, для которых ценно близкое расположение работы, или просто поддавшихся заверениям агентов по продаже, что “это не так уж и плохо”. Использовать же денежные прибавки, соответствующие опасной работе, как меру ценности жизни, будет означать, что от лица всех людей будут говорить лишь те, у кого не было большого выбора или кому это просто нравится.

Второй проблемой будет то, что попытки экономистов мерить людские желания платить за нерыночные вещи, заставляют полагать, что нет разницы между ценой, которую индивидуал потребует за свой отказ от того, на что у него уже было право, и ценой, которую он должен заплатить для приобретение того, на что у него нет права. Таким образом, анализ не видит разницы между количеством денег, которые нужно заплатить владельцу дома, чтобы он отказался от ничем не заслоняемого зрелищного вида гор и которым он уже наслаждается, и тем, сколько он будет готов заплатить, чтобы убрать препятствие, заслоняющее вид гор. Имеющиеся примеры свидетельствуют, что большинство людей согласились бы с тем, чтобы им заплатили за ухудшившуюся для них ситуацию, а не с оплатой самим для улучшения этой ситуации. Такое положение является следствием таких факторов, как наша привычка и психологическая привязанность к тому, чем якобы наслаждаются по праву. Но это создает проблему замкнутого круга при любой попытке использования анализа выгоды-затраты, когда мы будем определять, например, стоит ли давать владельцу дома право на беспрепятственный горный вид. Готовность же платить будет различной, в зависимости от того, является ли даваемое право первоначальным. Поэтому, сперва нужно сделать ценностную оценку того, стоит ли давать такое право. Для того, чтобы установить верхний предел на ценность выгоды, можно гипотетически дать индивидуалу право и затем определить, сколько пришлось бы заплатить, чтобы он от него отказался.

Третья проблема заключается в том, что усилия экономистов в их приписывании всем желания платить, приводят к изменению отношения к рыночным вещам в процессе частных сделок. Те, кто использует цифры, полученные в результате таких анализов, для обеспечения руководства к общественным решениям, не допускают разницы между тем, как люди ценят некоторые вещи в частных сделках и тем, как они хотели бы видеть те же самые вещи оцененными общественными коллективными решениями. При этом экономисты незаметно вставляют в свой анализ важное и противоречивое оценочное суждение, вытекающее из крайне индивидуалистской микроэкономической традиции, а именно, того взгляда, что не должно быть разницы между частным поведением и поведением, проявляемым в общественной жизни. Альтернативным взглядом будет тот, что пользуется большей популярностью среди граждан – то, что при социальных общественных решениях некоторые вещи могут быть оценены выше, чем при частных делах.

Таким образом, оппоненты жесткого регулирования риска для жизни и здоровья часто утверждают, что нашим ежедневным рискованным поведением мы показываем, что мы не очень-то ценим жизнь. И поэтому наши общественные решения не должны отражать очень высокую ценность жизни, предлагаемую сторонниками жесткого регулирования. Однако альтернативный взгляд в равной степени вероятен. Именно потому, что мы не можем по разным причинам придать в наших повседневных личных решениях нашей жизни ценность, которую, как мы полагаем, нам следует придать, то мы можем желать, чтобы наши социальные решения способствовали проявлению уважения к жизни, которое мы одобряем, но не всегда показываем. Согласно этому взгляду, у людей нет твердых, недвусмысленных предпочтений, которые они выражают своим частным поведением, и которые, поэтому, должны быть выражены общественными решениями. Скорее, у людей может быть то, что они сами рассматривают, как “более важные” и “менее важные” предпочтения. Последние могут выйти на передний план при частных решениях, но люди могут пожелать, чтобы первые вышли на передний план в общественных решениях. Иногда они могут проявить расистское предубеждение, но поддерживать законы, направленные против дискриминации. Они могут купить какой-то товар, поддавшись соблазнительной рекламе, но скептически относиться к тому, что правительство закрывает глаза на эту рекламу. В подобных случаях использование частного поведения для выражения ценностей, что должно проявиться в общественных решениях, как это сделано при использовании готовности платить в частных сделках, сильно противоречит взгляду на поведение граждан, глубоко укоренившемуся в наших демократических традициях. Согласно этому взгляду, политика не должна играть независимую роль в обществе и в своих действиях ей следует отталкиваться от частного поведения.

Наконец, можно воспротивиться попытке назначить цену на нерыночную вещь и запустить ее на рынок из опасения, что сам факт этого уменьшит “настоящую” ценность вещи. Другими словами, назначение цены на выгоду может уменьшать ценность этой выгоды. Поэтому анализ выгод-затрат можно уподобить термометру, который, если его положить в жидкость, чтобы измерить ее температуру, сам меняет температуру жидкости.

Примеры того, как мы удешевляем ценность вещи самим фактом ее купли-продажи, изобилуют в нашей жизни. Отвращение к идее покупки и продажи людей основано на опасении, что это драматически понизит нашу ценность. Выражение вроде “он продался с потрохами” отражает тот взгляд, что некоторые вещи не следует продавать, потому что это уменьшает их ценность. Ценность того, что куплено, уже не такая большая, даже для того, кто купил это. Рассказывают анекдот об экономисте, перешедшем работать в другое учреждение и пожаловавшегося на то, что у него нет друзей. Лаконичным ответом одного из его коллег было: “Если тебе нужен друг, почему бы тебе не купить его”. В этом анекдоте отражен тот взгляд, что для некоторых вещей сам факт придания им цены уже будет уменьшать их подлинную ценность.

Первой причиной того, что придание чему-то цены уменьшает ее подлинную ценность, будет то, что нерыночные отношения ассоциируются с производством некоторых ценностей, которые не имеют отношения к рынку. Этими ценностями могут быть непосредственность и различные другие чувства, которыми пронизаны личные человеческие отношения. Если вещь станет меньше ассоциироваться с производством позитивно оцененных чувств из-за рыночных отношений, то подлинная ценность этой вещи будет падать до уровня, позволяемого этими чувствами. Это можно проследить в случаях, когда вещь может быть задействована при помощи как рыночных, так и нерыночных механизмов. Желание платить за секс с проституткой будет меньше, чем подлинная стоимость секса с любимой женщиной. (Представьте себе практика, аналитика “затрат-выгод”, подсчитывающего выгоды от секса, основанного на стоимости услуг проститутки). Более того, если кто-то будет ценить существование нерыночного сектора из-за того, что он производит определенные ценные чувства, тогда он будет приписывать добавочную ценность любой нерыночной вещи лишь потому, что она является “вместилищем” ценностей, представляемых нерыночным сектором и которые оценивающий их желает сохранить. Это особенно верно по отношению к вещам в природе, таким как дремучие леса или необузданные реки. Для многих ценящих их людей какая-то часть их ценности истекает из качества “вместилищ” ценностей, представляемых нерыночным сектором.

Вторым способом уменьшения подлинной стоимости вещи из-за придания ей рыночной цены будет устранение возможности объявления того, что вещь “не для продажи”, тогда как вещи на рынке существуют как раз “для продажи”. Само утверждение, что нечто “не для продажи”, подтверждает, усиливает и защищает во многом ценность вещи. Во-первых, это утверждение показывает, что вещь ценится ради нее самой, в то время когда продажа вещи за деньги демонстрирует то, что она ценна только с точки зрения ее полезности. Более того, сообщение, что вещь “не для продажи”, помещает ее в особую категорию – когда человек заинтересован в ее приобретении, он должен представить взамен что-то иное, тоже особого рода, а не просто предложить деньги. Это усиливает ее ценность. Если я говорю кому-то, что он хороший человек только потому, что он платит мне за это, то моя похвала при этом способствует потере ценности этого качества у этого человека.

Если мы решим, что мы очень ценим какую-то вещь, одним из способов подтверждения ее высокой ценности будет объявление того, что она “не для продажи”. Однако такое заявление играет большую роль, чем просто отражает существовавшую всегда высокую ценность конкретной вещи. Оно свидетельствует об исключительной ценности этой вещи для других и помогает нам уговорить их ценить ее больше, чем они могли бы. Оно также выражает нашу решимость сохранить эту исключительную ценность. Утверждение того, что вещь “не для продажи”, является, таким образом, также дополнительным источником ценности для этой вещи, так как если ценность вещи легко подтвердить или защитить, то она будет стоить больше, чем подобная вещь без такого заявления.

Если мы объявляем, что что-то “не для продажи”, мы заявляем этим раз и навсегда об особой ценности этого. Когда же что-либо оценивается в денежном эквиваленте, то вопрос о ее подлинной ценности постоянно возникает, как бы приглашая к пересмотру первоначального суждения. Когда люди постоянно сталкиваются с вопросами типа “сколько денег ты бы пожелал за отказ от своего права свободной речи?”, или “сколько бы ты запросил за свой голос на выборах?”, то подлинная ценность свободы речи или права голосовать могла бы девальвировать, и люди в момент слабости, например, говорили бы, что они, может, и не стоят так много. Желательно было бы вообще не доводить до положения, при котором подобные вопросы задаются. Нечто подобное на деле случилось, когда во время холодной войны некоторые пацифисты провозгласили, что “лучше быть красным, чем мертвым”. Критики этого указали, что уже сама постановка вопроса или выбора на деле означала “согласились ли бы вы отказаться от вашей жизни в обмен на то, что вы не будете жить при коммунистическом режиме”, уменьшала ценность людей, любящих свободу и, таким образом, уменьшала сопротивление нападкам на свободу. Наконец, в некоторых вещах, очень высоко ценимых, говорят, что они “бесценны”, или что они имеют “бесконечную ценность”. Такие выражения применяют в отношение вещей “не для продажи” – таких как жизнь или здоровье. Экономисты обычно высмеивают подобные разговоры о бесценности. Для них бесценность вещи заключается в том, что ее можно обменять на бесконечное число других вещей, такая ситуация, конечно же, эмпирически невозможна. Для большинства же людей слово “бесценные” полно другого смысла. Его функции, подтверждающие и защищающие ценность, не могут быть в полной мере отражены выражениями, которые пусть и высоко, но все же определяют и тем самым ограничивают ценность вещи. Д. Кеннеди в своем обращении при вступлении в должность президента сказал, что страна была готова “заплатить любую цену и нести любую ношу, чтобы обеспечить выживание и успех свободы”. Скажи он вместо этого, что они готовы заплатить “высокую цену” или “нести большую ношу” ради свободы, то заявление прозвучало бы вхолостую.

Опубликовано: Kelman S. Cost-benefit analysis: an ethical critiques. - Planet in Peril. Harcourt Brace College Publishers, Florida. P. 137 –149. Сокращ. перевод Киевского эколого-культурного центра.