Гуманитарный экологический журнал. Т. 6. Вып. 1. 2004. С. 117-123.

ПРИРОДА

Ралф Эмерсон

Окутан тайной девять раз,

Прекрасен шар земной для нас:

Хоть к сердцу бытия пророк

Проникнуть никогда не мог,

Но сердце миру в лад настрой –

И мир предстанет пред тобой.

Дух, что в явленье каждом скрыт,

Дух родственный к себе манит,

И атом внутренним огнем

Речет о будущем своем ¹.

Какое бы время года ни стояло на дворе, случаются в нашей полосе дни, когда все вокруг дышит совершенством; воздух, земля, небесные тела обретают гармонию, словно Природе пришла охота побаловать свои создания; тогда ничто не внушает нам, обитателям суровых северных земель, желания унестись мыслью в более счастливые края, и мы купаемся в солнечных лучах, щедрых, как на Кубе или во Флориде; и все живое исторгает чувство довольства, и даже коровам, улегшимся на лугах, как будто являются великие и спокойные мысли. Дни безмятежности! Особенно часто выдаются они в целомудренном октябре, в ту пору, которую мы зовем бабьим летом. Безмерно долгий день дремлет на широких холмах, на теплых просторах полей. И когда переживешь все его солнечные часы, кажется – чего еще желать? Уединенные места больше не выглядят совсем заброшенными. Ступив на лесную опушку, горожанин с удивлением обнаруживает, что ему придется оставить привычные понятия о великом и малом, мудром и безрассудном. Достаточно сделать еще только шаг, и он не ощутит больше бремени общепринятого на своих плечах. Вот оно, то священное, с которым не справиться нашим верованиям, вот то истинное, перед которым меркнут наши кумиры. Вот она, Природа – сила, перед которой все другие силы ничтожны, и подобно вседержителю, вершит она суд над всеми приходящими к ней. Мы выползаем из наших тесных переполненных домов, чтобы погрузиться в объятия ночи или утра, и всякий раз видим, какой величественной красотой они нас одаряют. О, с какой радостью мы бежали бы препятствий, не позволяющих нам насладиться этой красотой в полной мере, бежали бы мудрствований и опасений и с трепетом раскрыли бы душу, чтобы в нее вошла природа. Скромный свет, сочащийся сквозь листья, создает ощущение вечно длящегося утра, он бодрит и внушает мысль о героическом. Нас охватывает издревле прославленное очарование таких мест. Восторженный взор ловит отблески стволов сосен, тсуг, дубов – они сверкают, как железо на огне. Деревья лишены дара речи, они зовут нас жить вместе с ними, оставить нашу жизнь, полную высокоторжественных пустяков. Никакая история, или церковь, или государство не заслонят здесь божественного неба и бега времени, не имеющего конца. Как легко было бы нам шагать вперед к открывающимся новым пейзажам, погружаться в новые картины и быстро сменяющие одна другую мысли, пока мало-помалу безграничная власть подобных мгновений не вытеснила бы все наши воспоминания о доме, да и самое память, и природа не одержала бы над нами окончательной победы.

Целительны такие минуты очарования, они отрезвляют и лечат нас. Они даруют простые радости, мы ощущаем в них что-то родное и доброе. Мы возвращаемся к самим себе, мы начинаем дружить с миром материальных вещей, который нас приучали презирать в школах с их претенциозным пустословием. И с этими вещами мы уже не сможем расстаться – наша душа любит свой старый дом; как в жару пересохшее горло просит воды, так наши глаза, ноги, руки просят камней и земли. Затвердевшая вода, застывшее пламя – какое сродство, какое здоровье! Точно бы верный наш, давний друг, дорогой друг, точно бы наш брат вдруг является в минуту, когда мы изливаем душу перед чужими, и без лишних церемоний обращается к нам, и самое лицо его, на котором написана честность, служит нам упреком за наши глупости, которые нам уже стыдно будет повторить. В городах всегда не хватает места для человеческих чувств. И день за днем, ночь за ночью мы выбираемся за их пределы, чтобы насытить взор зрелищем горизонта; простор необходим нам так же, как вода для омовений. Нам необходим этот естественный карантин, но существуют и другие степени воздействия природы на нас – вплоть до самых сокровенных и восторженных ее празднеств, возвышающих воображение и душу. Зачерпните ведром холодной воды из ручья, разложите костер, увидев который, ускорит шаги путник, мечтающий о покое; но не только это – в осени, в полдне есть и своя высокая мораль. Мы гнездимся в природе и, подобно паразитам, черпаем средства к существованию из ее корней и плодов; а небесные тела смотрят на нас, и, ловя их взгляды, мы различаем зов к одиночеству, предсказание далекого будущего. В голубых просторах скрываются точки пересечения романтического и реального. Что ж, если бы мы могли отдаться всему, что видится нам в мечтах о высочайшем, если бы мы сумели заговорить с Гавриилом и Уриэлем, неба над головой вполне хватило бы, чтобы заменить нам весь наш комфорт.

Можно считать, что день не прошел впустую, коль скоро наш взор привлекло к себе какое-нибудь явление природы. Кружатся в недвижном воздухе снежинки, и каждый кристаллик сохраняет в совершенстве свою форму; ветер и гонит снежную крупу по белой скатерти замерзшей реки и по равнине; волнуется ржаное поле, ловят движение ветерка цветочки дикой гречихи – их не счесть, они белеют и пляшут у нас на глазах; деревья и цветы отражаются на зеркальной глади озер; с юга налетают душистые, звучащие, влажные ветры, и все деревья превращаются в арфы; сучья тсуги потрескивают и вспыхивают в костре, а в камине горят сосновые поленья, и радостные отблески играют на стенах и лицах – вот и музыка самой древней из религий, вот ее картины. Мой дом стоит на краю деревни, в низине; горизонт совсем рядом. Но вместе с другом я отправляюсь на берег нашей речушки, и едва оттолкнусь веслом, как где-то далеко позади остаются и мое поселение, и характеры его обитателей, и их мирские заботы, да и весь мир, где существуют поселения и характеры, и я оказываюсь в мире утонченности, мире солнечных закатов и лунных ночей, мире таком красочном, что нам, грешным созданиям, пожалуй, и не проникнуть в него, пока мы не пройдем испытания послушничеством. И мы без остатка уходим в царство этой несказанной красоты, мы хотим ощупать руками эту стихию красок, наши глаза зачарованы этими световыми оттенками и формами. Один удар веслом – и начинаются каникулы, праздник, королевский пир, начинается неподражаемо роскошный и бодрящий сердце, веселый и блистательный фестиваль красоты и достоинства, могущества и безупречного вкуса. Облака в лучах заката, скромные ранние звезды, их нежные, невыразимые взгляды зовут нас на праздник. Мне известно теперь, как убоги наши увеселения, как уродливы наши роскошные здания и города. Творцы искусства и подлинно прекрасных вещей рано постигли, что их труд должен быть только дальнейшим совершенствованием этой первозданной красоты, только ее продолжением. К моменту возвращения я знаю уже много, слишком много. С этой минуты мне нелегко будет угодить. Я больше не могу довольствоваться безделками. Отныне я умудрен и капризен. И я не могу уже жить без ощущения прекрасного; и пусть сельский поселянин станет распорядителем на моих пирах. Ибо он, знающий больше других, ведающий, какие наслаждения, какую целительную силу таят в себе земля, вода, звезды, небо и как проникнуть к этим источникам очарования, – он и есть подлинный богач, подлинный царь. И сильные мира сего лишь в той мере способны достигнуть высот могущества, в какой они обращаются за помощью к природе. Вот зачем устраивают они висячие сады, возводят виллы и оранжереи, разбивают парки, учреждают природные угодья и заповедные острова; они чувствуют свое человеческое несовершенство и им нужно опереться на надежного друга – природу. Меня не удивляет, что тяга к земле неодолима, пока у земли есть такие союзники, которые обезоруживают и увлекают, – не короли, не дворцы, не мужчины или женщины, а эти поэтичные, нежные звезды, их тайные красноречивые обещания. Мы знаем, что сказал один богач; мы были наслышаны о его вилле, его роще, его вине, его друзьях, но побуждение, зов, которому невозможно противиться, исходили от этих дразнящих звезд. И когда они льют свой мягкий свет, я вижу, что жаждали понять люди где-нибудь в Версале, в Пафосе или Ктесифоне. Право же, лишь волшебные огни на горизонте да голубое небо в качестве фона спасают наши произведения искусства, иначе это были бы просто ничтожные поделки. Когда толкуют о приниженности и подобострастии бедных, следовало бы вспомнить, как воздействуют на чувствительные души люди, за которыми ходит слава покорителей природы. Ах, если бы богатые были и вправду богатыми, как то мнят бедняки! Мальчишка слышит под вечер, как на плацу играет военный оркестр, и ему кажется, что где-то совсем рядом, руку протяни, скрываются королевы, короли, знаменитые рыцари. Где-нибудь среди холмов, ну хотя бы в Скалистых горах, до него доносится эхо рожка, и горы превращаются в эолову арфу, а это нечеловеческое ти-ра-ли-ра погружает его в мир дорийских мифов Аполлона, Дианы, божественных охотников и амазонок. Какой же величественной, какой возвышенно прекрасной может оказаться музыкальная нота! А юному поэту-бедняку столь же сказочным видится общество; он лоялен, он уважает богачей, они должны быть богатыми ради его воображения: как оскудела бы его фантазия, если бы они оказались бедны! У них огороженная высоким забором роща, они зовут ее парком! У них дома – такие большие и роскошные, что он никогда в подобных и не бывал; в экипажах, окруженные исключительно изысканным обществом, они отправляются на воды и в дальние города; и все это – почва, на которой расцветает его романтическая фантазия, и создает картины, по сравнению с которыми то, чем они в действительности владеют, – лишь жалкие хибарки да вытоптанные клочки травы. Сама муза выдает с головой своего питомца, развивая в нем – точно бы это стремление излучали воздух и облака, и растущие по обочинам дороги леса – страсть к воспеванию роскошества и благовоспитанной красоты; она одаряет его некой возвышенностью чувств, в которой запечатлен своего рода аристократизм природы; это дары патриция патрициям; воздушный принц дарует им толику своих чар.

Тонкость нравственного чувства, которое с такой легкостью создает Эдемы, не всякий раз достижима, но в их зримом облике Эдемы всегда поблизости. Чтобы увидеть их, не нужно ехать ни на Мадейру, ни на озеро Комо. Мы преувеличиваем достоинства пейзажа отдельных мест, в любом пейзаже удивительно одно и то же – встреча неба и земли, а эту встречу можно наблюдать и поднявшись на первый попавшийся бугорок, и вскарабкавшись на высочайший пик Аллеганов. Низко горят по ночам звезды над бурой землей столь привычного нам выгона, и в этой картине духовного величия не меньше, чем в свете звезд над Кампаньей или мраморными пустынями Египта. Собирающиеся на небе облака, краски утра или вечера преображают клен и ольху. Между пейзажами различие невелико, между людьми, созерцающими их, огромно. Какой бы пейзаж нас ни окружал, самое поразительное в нем – это необходимость быть прекрасным, ощутимая в любом из них. Природу не застать врасплох полуодетой. Красота пробивается повсюду.

Но я рискую лишиться расположения читателя, продолжая рассуждать о том, что схоласты называют natura naturata, или же пассивной природой. Когда касаешься непосредственно этой темы, трудно соблюсти меру. Попадая в смешанную компанию, можно запросто затеять спор о том, что именуют “вопросами религии”. Но когда речь заходит о природе, повинуются принятому и не любят говорить о своих пристрастиях открыто; всегда стараются отыскать какое-нибудь тривиальное оправдание для такой беседы – рассказывают, как ездили взглянуть на свою рощицу или на урожай, или ходили с удочкой или ружьем, или выискивали в дальних краях какое-нибудь редкое растение или минерал. Надо полагать, такая стыдливость не лишена своего резона. Толкуя о природе, дилетантизм невозможно скрыть, и он никому не делает чести. Хлыщ, очутившийся среди полей, ничем не лучше своих братьев, разгуливающих по Бродвею. Люди по своему природному складу – охотники, их влечет все, связанное с лесом, и мне думается, в конечном счете даже в самых роскошных гостиных “Венкам” и “Гирляндам Флоры”, поставляемым книжными лавками, придется уступить место такой книге, для которой будут собирать сведения у индейцев и дровосеков, но пока – то ли потому, что мы слишком грубы, чтобы говорить о столь тонких вещах, то ли по иной причине – люди, взявшись писать о природе, почти обязательно отдаются во власть эвфуизмов. Цветистость менее всего пристала Пану, которого мифы должны бы изображать самым сдержанным из богов. Благоразумие и сдержанность – великолепные уроки, которые преподало нам время, и я просто не могу говорить цветисто; и все же – да не будет мне отказано в праве вновь и вновь возвращаться к старой моей теме. Чем больше проповедующих ложную веру церквей, тем значительнее слово настоящей веры. Литература, поэзия, наука – свидетельства почтительного преклонения людей перед этой глубочайшей тайной, по отношению к которой ни один здравомыслящий человек не может испытывать безразличие и равнодушие. Любовь к природе возникает из того лучшего, что в нас заключено. Мы любим ее как град божий, несмотря на то (а скорее – как раз потому), что в этом граде нет жителей. Закат не похож ни на одно явление там, на земле; ему недостает людей. И красота природы должна всегда казаться нереальной и дразнящей, пока пейзаж не заполнят человеческие фигуры, столь же прекрасные, сколь окружающий их ландшафт. Если бы существовали прекрасные люди, в природе никогда не было бы этой пустоты. Когда король во дворце, никто не смотрит на стены. Лишь когда короля нет и залы наполняются придворными и зеваками, мы утрачиваем интерес к людям и утешаемся созерцанием возвышенных образов, запечатленных в архитектуре дворца и в его живописи. Критики, скорбящие по поводу болезненного разрыва между красотой природы и заботами людей, должны бы помнить, что охота за живописными пейзажами неотделима в нас от чувства протеста против дурно устроенного общества. Человек пал; природа стоит непоколебимо и служит точным показателем присутствия или отсутствия божественного начала в человеке. Наша черствость, наш эгоизм побуждают нас с завистью взирать на природу, но она сама будет завидовать нам, когда мы оправимся от недугов. Нам попадается на пути пенящийся от быстрого течения ручеек – и мы не можем избежать укора самим себе: если бы мы дали выход скрывающейся в нашей жизни энергии, поблекло бы сверкание этого ручья. Ибо пыл душевный – это поток настоящего огня, а не отблески солнечных и лунных лучей. Природу можно постигать с неменьшей личной заинтересованностью, чем ремесло. И тогда астрономия станет астрологией, психология превратится в месмеризм, поскольку она должна показать, на что растратили мы жар души, а анатомия и физиология сделаются френологией и хиромантией.

Но довольно об этом, хотя еще многое можно было бы сказать; однако поспешим воздать должное Благостной природе, natura naturans, этой живой первопричине всех вещей, перед которой отступают, как теснимые весенним ветром снега, любые готовые формы,– Благостной Природе, погоняющей перед собой бесчисленные и неописуемо многоликие свои создания (не зря древние изображали природу в образе пастуха Протея). Она заявляет о себе в этих своих созданиях: и, начиная с мельчайших частиц, она занята нескончаемыми преобразованиями, устремленными к высшей симметрии и дающими – без каких бы то ни было резких сдвигов и скачков – самые совершенные результаты. Лишь чуточку больше тепла, лишь едва ощутимое движение – и вот ослепительно белые, вымершие, голые полюса холода сменяются роскошеством тропиков. В природе никакое изменение не требует насилия; оно происходит потому, что существуют два высших условия для него – ничем не ограниченное время и ничем не ограниченное пространство. Геология секуляризировала природу на наших глазах, заставила нас отказаться от детских представлений, от привычных нам моисеевых и птолемеевых систем и обратиться к ее широким категориям. Мы ничего не представляли себе верно, ибо были лишены перспективы. Теперь мы отдаем себе отчет в том, какое нескончаемое терпение необходимо, чтобы образовался камень, а затем – чтобы он распался и появились первые поросли лишайника, и тоже распались, и возник первый, очень тонкий слой почвы, и открылась дверь, через которую войдут еще такие далекие Флора, Фауна, Церера, Помона. О, как еще долго ждать трилобитов! Сколько времени пройдет, прежде чем появятся четвероногие! Как непостижимо далек еще человек! Но все они придут в свое время, а потом и люди – род за родом. Неблизок путь от куска гранита до устрицы, еще дальше – до Платона и учения о бессмертии души. И тем не менее все это придет, и это так же точно, как то, что и самая первая частица обладала верхом и низом.

Движение, иначе говоря, изменение, и целостность, иначе говоря, покой,– вот первые две тайны природы: Движение и Покой. Весь свод ее законов уместится на ногте пальца или на печатке кольца. Воздушный пузырек, кружащийся на поверхности ручья, позволяет нам разгадать тайны небесной механики. Ключом к этим тайнам может стать любая ракушка, выброшенная морем на берег. Плесните в чашку воды и заставьте ее вращаться – вы поймете, как образовались самые простые раковины; вещества, накапливающиеся из года в год, в конечном счете создают сложнейшие формы. И все же при всем искусстве природа так проста, что с начала вселенной и до ее конца она пользовалась и будет пользоваться лишь одним, веществом – да, только одним веществом, у которого тоже есть начало и конец и которое создает все это сказочное разнообразие. Природа может создать из него все, что ей вздумается,– звезды, песок, огонь, воду, дерево, человека; но это все равно одно и то же вещество, и что бы ни было из него создано, оно выявляет одни и те же свойства.

Природа всегда последовательна, хотя она и делает вид, что нарушает свои собственные законы. Но нет – она верна этим законам, и только кажется, что она их преступает. Она дает животному все необходимое, чтобы отыскать свое место в мире и прокормиться, и точно так же Она сотворяет другое животное, которое уничтожит первое. Пространство существует для того, чтобы разделять создания природы; но природа дарит птице несколько лишних перьев, и птице открываются все края. Направление может быть лишь одно – всегда вперед; однако природа, этот художник, возвращается за своими материалами и на стадии наивысшего развития начинает все сначала, пуская в ход первоэлементы, – иначе все гибнет. Приглядевшись к ее работе, мы, кажется, уловим, что в природе есть своя движущая система. Растения – младшие в мире, это сосуды здоровья и энергии, но они всегда стремятся к высшему, к созданию; деревья – незаконченные люди, они как будто оплакивают свое заточение, свою нерасторжимую привязанность к земле. Животному уготована роль первоиспытателя более высокого жизненного порядка. Люди, пусть и молодые годами, уже порочны, стоит им пригубить из чаши мудрости; клены и папоротник остаются целомудренными; но когда они обретут сознание, можно не сомневаться, что и они примутся осквернять свой язык. Цветы так безраздельно принадлежат юности, что мы, люди солидного возраста, вскоре постигаем: их прекрасные россыпи не для нас, мы отжили свое, пусть теперь живут дети. Цветы обвораживают и дразнят нас, а мы – что ж, мы старые холостяки, смешные в свои минуты нежности. (…)

Подобно тому, как обманывает жизнь, обманывает наш глаз внешний облик природы, и этому не следует удивляться. Леса, озера, реки заключают в себе нечто такое, что зачаровывает нас и льстит нам, но не может дать сиюминутного удовлетворения. Разочарование навевает любой пейзаж. Я знаю, как воздушны, как красивы летом пушистые облака, проплывающие над головой и точно наслаждающиеся высотой, на которую они могут подняться, и самой своей способностью двигаться; и все же они не принадлежат этому месту, этому часу, которому придавали такую прелесть,– они словно бы томились по недостижимым садам блаженства с их сказочными дворцами. Странная это неудовлетворенность; и тем не менее поэт всегда чувствует, что он еще очень далек от тех картин, которые он мог бы воспеть. Сосны, ручьи, усыпанные цветами берега, по которым он бродит, для него еще не природа. Она где-то дальше; а это – только самое ее начало, или дальнее отражение, чуть слышное эхо тех пиров, которые она здесь справляла, того сверкающего роскошества, которое, быть может, откроется, когда нога его ступит на соседнее поле, или, если он идет полем, в тот момент, когда на него падает тень первых лесных деревьев. А пока он идет к этому полю, к этому лесу, он испытывает то же ощущение сонной тишины, которое наступает после того, как повернуло на соседнюю улицу карнавальное шествие. Какие блистательные горизонты, какое роскошное празднество красоты открывает закат! Но кто способен проникнуть на этот праздник, побродить по этим залам, коснуться рукой этих сводов? Всякий раз они не могут удержаться на нашей округлой планете и рушатся – и так вечно. И точно то же происходит с мужчинами и женщинами, с безгласными деревьями – всегда отраженное существование, всегда отсутствие чего-то вместо полного присутствия, дающего удовлетворение. Что ж, значит красоту никогда нельзя уловить? Она недоступна в людях, точно так же, как в природе? Влюбленный, добившийся ответной любви и помолвки, утрачивает то, чем всего сильнее очаровала его возлюбленная, в ту самую минуту, когда она соглашается разделить его чувство. Она была воплощением неба на земле, пока оставалась для него недостижимой, как звезда; она уже не может быть такой, если снисходит до него.

Как же отнестись к этому проступающему повсюду импульсу и первотолчку – к этому свойству множества руководствующихся самыми добрыми намерениями созданий природы обещать и не исполнять? Быть может, вселенной где-то в самой основе присущи некое вероломство и насмешливость? Не следовало ли бы нам всерьез воспротивиться тому, как вселенная обращается с нами? Что мы – глупая форель, которую можно ловить руками, простачки, водимые природой за нос? Но оглянитесь, посмотрите в лицо небу и земле, и всякие следы недовольства исчезнут; успокоившись, мы сумеем судить более мудро. Разумный человек понимает, что природа – всегда обещание, и суть его нельзя поспешно объяснять. Тайна ее несказанна. Вновь и вновь является Эдип, и в голове его уже почти родилась разгадка – но увы! то же колдовство лишило его дара изъясняться, и ни звука не сходит с его губ. Как радуга, сверкающая в последних каплях дождя, могучая дуга природы поднимается из пропасти, однако еще не было архангела, чьи крылья оказались бы достаточно крепкими, чтобы достичь дна этой бездны и увидеть самое начало кривой. Но, вероятно, каждый наш поступок направляется к более высокой цели, чем та, которую мы перед собой ставим. Всю жизнь нас сопровождают по обе руки духовные помощники, и благостная цель ожидает нас впереди. Мы не можем перебраниваться с природой, поступать с нею так, как поступаем с себе подобными. Если сравнить наши и ее цели, мы сразу же ощутим себя игрушкой неодолимой судьбы. Но если мы, вместо того, чтобы отождествлять самих себя с исполняемой нами работой, сумеем ощутить, что в нас живет и бьется душа работника, мы откроем, что именно в нашем сердце заключены покой утра и неизмеримые силы притяжения и химического преобразования, и, что еще важнее, – силы самой жизни, существующие в своей наивысшей форме до нас и внутри нас.

Грусть, которая приходит с мыслью о нашей беспомощности перед лицом цепочки причин и следствий, предопределяющих нашу жизнь, проистекает от того, что мы слишком поглощены одним состоянием природы – ее Движением. Но ведь повозка движется не от того, что у нее есть колеса. Там же, где всевластно движение, мы видим залог его преодоления, – признаки Покоя и Целостности. Широкие поля земли поросли исцеляющими растениями. Мы проводим безумный день, но его безумства искупаются сном; и хотя нам вечно приходится тратить силы на мелочные занятия, хотя мы нередко порабощены ими, во всем, что мы делаем, проявляется действие от рождения заложенных в нас вселенских законов. И если в нашей душе они находят проявление в форме идей, в природе они окружают нас повсюду в непреходящей материальной оболочке, и природа своим здоровьем указывает на людские болезни и исцеляет их. Мы в плену у мелочных занятий и поэтому лелеем множество глупых надежд. Мы ждем, что начнется новая эра, потому что придумали паровоз или воздушный шар; но новая машина приносит с собой давно знакомые трудности. Я слышал, что при помощи электромагнитных лучей можно вырастить из семян побеги салата за то время, что будет жариться курица к обеду, и в этом символ современных устремлений и целей, которые в наши дни преследуют, – только бы сжать, уплотнить, ускорить; но мы ничего не приобретаем – природу нельзя обвести вокруг пальца, срок жизни человеческой достаточен лишь для того, чтобы снять семьдесят урожаев салата, как бы медленно или быстро ни росли его побеги. И все же в этих трудностях и неразрешимых вопросах мы находим удовлетворение – не меньшее, чем в движении. Пусть победа увенчает усилия любой стороны, мы обязательно будем там, где победа. А поскольку мы знаем, что проходим через весь спектр бытия от самого центра до крайних полюсов природы и что в какой-то мере делаем ставку на всякую возможность, смерть приобретает для нас особенно утонченную привлекательность, излишне прямолинейно и буквально выраженную в проповедуемой религией и философией доктрине бессмертия души. В действительности это более тонкая материя. Разрушение, резкое нарушение последовательности, ощущение конца – все это здесь не подходит; божественный круговорот не заканчивается, не замедляется. Природа – воплощение мысли, и она всегда вновь превращается в мысль, как лед становится водой и парами. Мир – движение души, а это неуловимое вещество снова и снова возвращается к состоянию свободной мысли. Вот почему так важно, так насущно необходимо воздействие явлений природы на душу – будь то явления природы неорганической или упорядоченной. Человек, заключенный в темницу, человек, скованный закосневшей формой, человек, ведущий бездуховное существование, говорит с человеком воплотившимся. Та сила, что не признает измерений количеством, проявляя себя как в общем, так и в частном, передает свою улыбку утру и наделяет частицей своей сущности любую каплю дождя. Поучительны каждый миг, каждое явление, ибо мудрость заключена во всякой форме. Она была влита в нас, как кровь, и заставляла нас биться в конвульсиях, точно от боли; она захватывала нас, как наслаждение, овладевала нами в сумрачные, печальные дни и в дни радостного труда; а мы могли постигнуть ее сущность лишь много времени спустя.

1 Перевод В. Рогова.

Опубликовано: Ралф Эмерсон, Генри Торо. Уолден или жизнь в лесу. М.: Худ. литература, 1986. Сокращ. вариант.