Гуманитарный экологический журнал. Т. 6. Вып. 2. 2004. С. 24-27.

Этика и рынок. Конфликт внутри нас

Марк Сагофф

Если энтузиаст охраны природы хочет сохранить участки природной среды ради них самих, мы вполне можем допустить, что таково его собственное намерение. Тогда он должен будет доказать, что принципы справедливости, равноправия и эффективности, пригодные для распределения дохода, могут быть неприменимы для охраны природной среды или заповедания дикой природы. Причина заключается в том, что, к примеру, конфликт по поводу Mineral King Valley не связан прежде всего с распределением благ. Он не просто стравливает лыжников с любителями дикой природы. Ведь и сами лыжники могут из эстетических соображений считать, что дикую природу следует сохранить, даже если такое мнение противоречит их потребительским предпочтениям. То есть этот конфликт сталкивает потребителя с ним самим как гражданином или как членом морального сообщества.

Другими словами, конфликт этот вырастает не только между нами, но и внутри нас. То, что я хочу как потребитель, противоречит тому, что я считаю как гражданин. Это давно и хорошо известная проблема. Это конфликт, о котором Пого сказал “Мы встретили врага, и он – это мы сами”.

Это – этический конфликт. Этический не только потому, поднимает вопрос о распределении благ – отдать ли их бедным или богатым, нынешним поколениям или будущим. Этический вопрос – это не просто вопрос распределения. Он касается, скорее, того, как мы удовлетворяем свои интересы и как мы живем согласно своим убеждениям.

Такого рода вопрос никогда не был бы поднят в обществе, сделавшем своими единственными целями эффективность и справедливость удовлетворения потребительского спроса. Такое общество могло бы иметь дело только с противостоянием лыжников и любителей дикой природы. Оно никогда не смогло бы реагировать и действовать в соответствии или разрешить противоречие между лыжниками и самим собою.

Я не хочу комментировать этическую позицию своих студентов, которые, подобно многим американцам, отнеслись с уважением к сохранению природной среды. Хочу только подчеркнуть, что это и есть этическая позиция. И это мнение широко распространено, глубоко воспринято и воплощено в нашем законодательстве. Я думаю, что если бы закон изменили, и курорт был бы построен, то больше половины горнолыжников на подъемнике согласились бы, в принципе, с моими студентами. Они, возможно, осудили бы сооружение этого курорта из этических соображений. Но деньги есть деньги, и только деньги звучат убедительно. Горнолыжники заплатили массу денег за пользование подъемником и всем остальным, кроме того, им бы это стоило больших хлопот. Не возникло бы ни малейших вопросов – не правда ли? – о том, чего они хотят.

Это общая проблема. Она возникает не только из-за нашего высокого почитания дикой природы, такой как в Mineral King Valley, а вследствие общей для нас всех широкой системы ценностей в отношении природы, окружающей среды, здоровья, безопасности, качества и смысла жизни. Многие из нас, к примеру, озабочены тем, чтобы рабочее место было безопасным, чистым и свободным от канцерогенов; мы можем разделять эту заботу, даже если мы и не принадлежим к рабочему классу. И поэтому мы можем одобрять законы, содержащие очень высокие нормы качества воздуха на нефтехимических предприятиях. И как потребители мы можем и не поддержать мероприятия по охране труда и технике безопасности, если это удорожает приобретаемую нами продукцию.

Как граждане, как члены морального и политического сообщества мы можем отстаивать любые ценности – сентиментальные, исторические, идеологические, культурные, эстетические, этические, – и все они конфликтуют с нашими потребительскими интересами, которые мы раскрываем, покупая башмаки или выбирая помидоры. Конфликт внутри индивидуумов, а не между ними, может быть весьма распространенным. Индивидуум как потребитель с эгоистическими интересами противостоит себе как моральному агенту и заботливому гражданину.

Какое же общество мы представляем собою? Представляем ли мы публичному вниманию только два типа ценностей – личные интересы и нормы распределения? Настаиваем ли мы на том, что единственными политическими решениями, которые мы можем принимать, являются те, что касаются распределения богатства и благ, скажем, путем повышения эффективности и справедливости рынков, а все остальные, в том числе и решения об охране окружающей среды, должны быть оставлены, по возможности, на откуп тем же рынкам? Должны ли мы предоставить решение о размещении ресурсов туристу, с восторгом слушающему кассету Джона Денвера о том, как он врывается на своем вседорожнике в Центр обслуживания автомобилей диснеевского курорта? Можно ли позволить такому парню статъ законодателем и выражать нашу общую волю?

Предположим, он откроет рот, чтобы выразить этическое мнение – жуткие сентенции! – об использовании окружающей среды. Предположим, он сообщит нам, что нам бы не следовало пускать Микки Мауса в горы. Должны ли мы заткнуть уши и не слушать его? Вот это и есть наше общество? Все, что нам нужно – это совершенно конкурентоспособный рынок?

Я не знаю ответов на эти вопросы. Однако подозреваю, что большинство людей пока что откажутся ответить на них положительно. Как иначе можем мы объяснить нежелание активистов охраны природы спорить на чисто этических или политических основах? Почему они предпочитают рассказывать сказки о возможных экономических выгодах восстановления популяции мытника канадского, вместо того, чтобы изложить моральные основания для поддержки Закона о видах, находящихся под угрозой? Это закон исключительно этический, вряд ли он может быть оправдан экономическими соображениями. Почему активисты охраны природы ищут, как бы им защитить какие-нибудь интересы, снизить затраты, получить выгоды, – даже если для этого им приходится доходить до абсурда и вычислять интересы деревьев?

Независимо от того, как американцы делают покупки, они обычно разделяют мировоззрение активистов охраны природы. Более того, большинство американцев могут заявить, что они – активисты охраны природы. Почему ж тогда они не желают признаться самим себе, что они принимают Закон об охране природы на основе общих идеалов, а не личных выгод или удобств? Почему им так трудно признать, что их общество представляет собою нечто большее, чем конкурентоспособный рынок, и что эффективность размещения ресурсов и справедливость их распределения отнюдь не исчерпывают репертуар их общественных ценностей? Почему им так трудно сказать вслух, что можно размещать и использовать ресурсы не только так, как на совершенном рынке, но и на вполне независимых, нормативных и откровенно этических основах?

Я думаю, что ответы как-то связаны с тем чувством некоторой неустойчивости, неуверенности, которое многие из нас ощущают, не имея под рукой никаких “нейтральных” теорий и критериев для оценки политических, этических или эстетических позиций. Как-то страшновато думать о проблемах в их собственных терминах; проще обратиться к методологии, еще более соблазнительно думать о проблемах, поднимаемых самими этими методологиями, или исследовать саму теорию Кроме того, если одна сторона имеет числа, то они могут потребоваться и в другой. Раз застройщики рассказывают сказки о готовности платить за рекреационные возможности Mineral King Valleу, то и сторонники охраны природы начинают рассказывать сказки о стоимости альтернатив и ценности удовольствий.

В результате государственные должностные лица обсуждают значение величественных пейзажей, пользуясь словарем, пригодным лишь для измерения потребительских желаний. Быть может, важнейшая роль природоохранной этики – помочь разработчикам стратегий найти более подходящие концепции для взвешивания и обоснования целей государственной политики, изучения и устранения препятствий на пути их достижения. Концепции, связанные с принципами эффективности размещения и равенства распределения не особенно подходят для этого.

ДЕНЬГИ И СМЫСЛ

Вещи, которые мы ценим, любим или уважаем, – не всегда то, за что мы готовы платить. Вообще-то, их ценность может быть снижена, если их ассоциировать с денежными суммами. Справедливо будет сказать, что ценность любимых нами вещей лучше измерить нашим нежеланием платить за них. Подумаем, к примеру, о самой любви. Цивилизованный человек взберется на самую высокую вершину, переплывет самую глубокую реку, пересечет самую жаркую пустыню ради любви, сладчайшей любви. Он сделает все, что потребуется, кроме платы за нее.

Когда-то Церковь продавала индульгенции. Она продавала с аукциона будущие акции на небесах по рыночной цене с очень приличными скидками. Была ли это хорошая идея – продавать спасение на рынке? Конечно! А как еще могли бы вы определить, чего стоит бесконечное блаженство со скидкой на вероятность того, что Бога нет? Однако церковная паства слегка утратила свои иллюзии, увидев, как милость Господа продается с аукциона за золото и серебро. Это утрата иллюзий была одной из причин Реформации.

Вещи, за которые мы не хотим платить, вовсе не безразличны для нас. Они могут быть для нас бесценны; мы просто считаем, что не должны платить за них. Такова Любовь. Она бесценна, и нет такой жертвы, которой мы не принесли бы во имя Любви. Но торг здесь – так же, как во всем, что мы считаем святым для себя, – вот уж истинно, абсолютно неуместен.

Я считаю, что вещи, имеющие достоинство, – это, вообще говоря, те вещи, которые помогают нам выяснить наши отношения друг с другом. Наша общая окружающая среда имеет такое достоинство. То, как мы используем и оберегаем наше общее драгоценное наследство, помогает нам выяснить наши отношения, или нашу связь, друг с другом, с грядущими и ушедшими поколениями.

Позвольте, однако же, вернуться к примеру, с которого я начал. Как я сказал, мои студенты бросились в одну сторону, когда я попросил их сделать потребительский выбор, следует ли или нет способствовать сооружению курорта Диснея. Этот вопрос касался их потребностей и желаний просто как индивидуумов. Они бросились в другую сторону, когда я попросил их принять политическое решение – должны ли США превратить свои зоны дикой природы в горнолыжные курорты? Это решение взывало к их концепции ценностей, разделяемых нами всеми, или к принципам, уважаемым нами как нацией.

Так следует ли нам основывать нашу стратегию охраны природы на интересах, которые индивидуумы могут проявить как потребители, или на ценностях, которые они могут разделять как граждане? Наша политика может быть “рациональной” в любом случае. Она может быть “рациональной” в экономическом смысле, если сведем роль закона к защите прав и корректировке слабостей рынка. Тогда мы должны предположить, что цели разработки политических решений просто “заданы” в тех предпочтениях, которые потребители раскрывают или могут раскрыть на рынке. С другой стороны, мы можем считать “рациональной” политику, основанную на некой концепции равенства, или любую другую заранее обусловленную концепцию или критерий.

Однако мы также можем получить политику, являющуюся рациональной в том смысле, который мы можем назвать намеренным, или хорошо продуманным, если мы будем стремиться основать закон на принципах и идеалах, отражающих наши лучшие представления о том, что мы отстаиваем и уважаем как нация. Этот вид рациональности зависит от добродетелей и достоинств коллективного решения проблем; он оценивает разумность целей в их связи с ценностями, которые они воплощают, и жертвами, которые мы должны будем принести для их достижения. Этот продуманный подход уважает конституционные права, дающие людям равную возможность внести свой вклад в политический процесс, однако не утверждает заранее никакой политической теории относительно целей государственной политики.

Напротив, этот подход предполагает, что ценности, на которых мы базируем нашу социальную политику, являются объектами общественного опроса. Они не могут быть получены (как на рынке) в результате агрегирования экзогенных преференций, или (как в политической философии) на основе метафизических истин о человеческой природе. Общие цели государственной политики должны определяться путем политического процесса, участие граждан в котором ограничивается только правами, защищаемыми Конституцией. Эти цели не могут быть известны заранее никакой передовой партии, никаким политэкономистам или элитному корпусу королей – философов.

Опубликовано: Sagoff M. The economy of the Life. Cambridge University Press, 1994, pp. 65-70.