Гуманитарный экологический журнал. Т. 6. Вып. 2. 2004. С. 34-40.

Права животных

П.В. Безобразов

От редакции

В 2003 г. Киевский эколого-культурный центр, впервые в СНГ, провел международный семинар, посвященный правам природы, на котором было принято несколько Деклараций о правах природы. В этом же году “Гуманитарный экологический журнал” посвятил правам природы специальный выпуск. Одним из главных итогов этой работы была разработка и публикация Декларации прав живых существ, первоначальный проект которой был подготовлен Киевским эколого-культурным центром и экологической организацией “Новая волна” из Ростова-на-Дону.

Мы тогда не знали, что таким образом отметили выдающийся юбилей: 100-летие выхода в России первой книги о правах животных. Оказывается, ровно век назад, в 1903 г. в Москве русским ученым Павлом Владимировичем Безобразовым была опубликована книга “О правах животных” (220 стр.), выдержки из которой мы сейчас помещаем в этом номере журнала.

Таким образом, мы не только отдаем дань имени Павла Владимировича Безобразова, одним из первых поднявшего в России вопрос о правах природы, но и знакомим читателей нашего журнала с этой совсем забытой книгой, опередившей время.

В заключение вкратце об авторе книги. Известный историк-византиец и общественный деятель Павел Владимирович Безобразов (1859–1918), происходил из знатного старинного российского рода Безобразовых. Сын академика В.П. Безобразова и писательницы Е.Д. Безобразовой, родился в Петербурге 2 февраля 1859 г. (по старому стилю). Учился в Царскосельской гимназии, в 1883 г. закончил Петербургский университет. В 1883 г. был командирован в Турцию, Грецию и Италию для изучения греческих рукописей. В 1890 г. защищает диссертацию по теме “Византийский писатель и государственный деятель Михаил Пселл”. С 1887–1895 гг. состоит приват-доцентом на кафедре общей истории Московского университета. С 1908 г. работает архивариусом Государственной Думы. Всю жизнь активно занимался общественной деятельностью, публикуя статьи в прессе и выпуская брошюры, в которых отстаивал вопросы демократии и права женщин. Умер в 1918 г. в Петрограде.

(…) Не подлежит сомнению, что истинное назначение права заключается не в охране интересов, а в осуществлении справедливости.

Но справедливость не может быть осуществлена, если человек не возьмет под свою защиту животных. Иеринг считает их существами бесправными, потому что они не могут отстоять своих прав. Тем не менее, из его определения права можно прийти к иному заключению.

Право, по словам Иеринга, гарантирует жизненные интересы, помогает удовлетворению потребностей, достижению целей. Право принадлежит тому, кто пользуется, а не тому, кто изъявляет волю. Способность желать, изъявлять волю может быть угнетена и даже парализована без соответствующей потери прав; субъектом права является тот, кому предназначено пользоваться правом, задача права — гарантировать ему это пользование. Если бы охрана воли была целью права, что сталось бы с правами лиц, воли не имеющих? Между тем мы видим на каждом шагу, что охраняются права лиц, воли не имеющих или имеющих не достаточно развитую волю. Права безумных, права детей, даже утробных младенцев, весьма строго охраняются.

Люди создали право путем долгого искания, приспособления, борьбы. Историческая школа оказала огромную услугу науке права, опровергнув старое воззрение о произвольном образовании права и доказав, что право возникает первоначально как продукт деятельности народного духа и затем развивается постепенно историческим путем; что лишь позже рядом с обычным правом, как первым источником права, возникает второй источник —законодательство.

Закон охраняет не только члена общества, но и новорожденного младенца, даже плод.

В средние века убийство урода было ненаказуемо. Действующее уложение, во главе о смертоубийстве, в ст. 1469 определяет убийство урода следующим образом: “кто в случае, когда какою-либо женщиною будет рожден младенец чудовищного вида или даже не имеющий человеческого образа вместо того, чтобы донести о сем надлежащему начальству, лишить сего урода жизни, то за сие по невежеству или суеверию, посягательство на жизнь существа, рожденного от человека и следственно имеющего человеческую душу, приговаривается к ссылке на житье в Сибирь и к церковному покаянию”.

Плод, пока он находится в утробе матери, замечает проф. Есипов, еще не начал жить самостоятельною жизнью, не может быть признан членом общежития, однако существование его стоит под охраною закона.

К категории умалишенных и новорожденных младенцев можно отнести и животных и считать их юридическими лицами, наделенными известными правами.

Как бы ни смотреть на право вообще, можно все-таки сделать два заключения, с которыми все согласятся. Во-первых, юридическими правами могут пользоваться лица, которым общество не предоставляет жить по своей воле, дети и умалишенные и которые сами не могли бы охранить своих прав. Во вторых, право не есть нечто вечное и незыблемое, одинаковое для всех времен и народов, напротив право постепенно развивается, видоизменяется.

А потому, хотя большинство юристов отожествляет животное с вещью, из этого совсем не следует, что при таком взгляде нужно оставаться вечно. И хотя животные не в силах отвоевывать своих прав, из этого не следует, что они должны быть существами бесправными.

Некоторые писатели, главным образом не юристы, уже высказали мысль, что и животные могут иметь юридические права.

Первый сказал это немецкий философ Краузе, писавший в двадцатых годах 19-го века. По его мнению все существа, обладающие душой должны иметь и права. Поэтому, кто приписывает животным душу, тот должен признавать за ними известные права, и наоборот, вместе с душой надо отказывать им и в правоспособности.

Право – жизненный и волевой закон для разумных существ, т. е. для лиц. Принимая, что животное само себя познает чувственным восприятием и ощущением, что оно само себя определяет из собственной силы, преследуя в своей деятельности чувственные цели, этим самым животным открывают доступ в святилище права. Хотя животные не обладают полным самопознанием и настоящей свободой, все таки они разумные существа и следовательно юридические лица.

Права животных сравнительно с правами человечества низшие. Человек имеет более высокое право, чем животное, общество более высокое, чем человек, а Бог наивысшее.

Права животных заключаются в том, что им должны быть предоставлены все условия для исполнения своей чисто животной жизни (право на безболезненное существование, право на необходимые средства пропитания). За то животные обязаны содействовать разумным целям человека, и люди имеют право пользоваться трудом животных и на сколько это нужно ограничивать их свободу. Но признавая, что человек центр вселенной и что ему предоставлена деспотическая власть, Краузе одним росчерком пера уничтожает все права, которыми по его взгляду могли бы пользоваться животные.

Человечеству дано право, говорит он, убивать всех животных, когда это нужно для определенных разумных целей. Человек имеет право пользоваться всякой органической жизнью на земле, жизнью растений и животных.

Но если человек может по своему произволу, для своих целей, который ему всегда представляются разумными, убивать животных, то права животных оказываются чисто теоретическими и совершенно призрачными.

Девять лет тому назад немецкий судья Брегенцер выпустил книгу, за которую получил премию от союза Обществ покровительства животным. Автор старается доказать, что животные могут иметь известные юридические права.

Государство должно, говорить он, если хочет быть справедливо, освободить животное, как оно освободило женщину, ребенка и рабов. Не подлежит сомнению, что мы не можем уделить животным равных с собою прав, но только сравнительно меньшие ограниченные права.

Животные не могут произвести восстания и освободить себя сами, но совесть должна удерживать нас от дальнейшего порабощения животных. Брегенцер считает, что чувство справедливости все больше овладевает человечеством и что со временем государство добровольно стеснит себя в своих правах по отношению к животным.

Автор полагает, что у животных есть такие интересы, которые может охранять государство.

Когда мы спрашиваем, какие интересы животных, говорит Брегенцер, нуждаются в правовой защите, мы не можем переносить без всяких оговорок на животных нашу оценку однородных материальных благ человечества. Только важнейшие интересы животных могут соперничать с человеческими интересами. Основные интересы, главные блага или основные права животных это жизнь, неприкосновенность тела и здоровье; они заслуживают кроме нравственной и юридической защиты человека. Надо доставить всеобщее и возможно большее признание принципу, что надо уважать жизнь, как таковую, не только жизнь людей и наших домашних животных, но и жизнь самых низких существ.

Из дальнейшего изложения Брегенцера однако видно, что такое теоретическое положение не может иметь никакого практического применения. По его мнению человеку дано право убивать тех животных, которые приносят пользу своей смертью, именно дичь, домашних птиц, свиней и других животных, предназначенных для убоя; такое право основано, с одной стороны, на человеческом праве оккупации (т. е. на праве захвата или праве сильного), с другой стороны на необходимости пользоваться мясом этих животных. Но при известных обстоятельствах убийство такого животного может сделаться безнравственным и противозаконным, если оно будет совершено только из жестокости, вследствие дурного расположения духа или по какому-нибудь другому безнравственному мотиву.

Следовательно, если убить быка и съесть его, это будет действием нравственным и законным, если же заколоть его и не съесть, это будет действием безнравственным и незаконным.

Брегенцер защищает вивисекцию, допускает, что можно дрессировать животных и показывать их в цирке. Он считает вообще, что интересы человека стоят неизмеримо выше интересов животных, и что для самого ничтожного желания, даже каприза человеческого можно жертвовать благосостоянием и свободой животных. Так напр. человек имеет право сажать певчих птиц в клетку, раз это доставляет ему эстетическое удовольствие.

Но во что же превращается тогда право животных, если человек может делать с ними все что угодно, прикрываясь своей пользой и даже своим наслаждением.

Французский дипломат Енгельгардт посвятил книгу правам животных, но он тоже впал в такое же противоречие, как и Брегенцер.

Енгельгардт справедливо доказывает, что нельзя считать животных вещью, как это делают юристы. “Если бы, замечает он, законодательство по отношение к животным имело в виду исключительно интересы человека, оно ничем не отличалось бы от законодательства, ограждающего одушевленные или неодушевленные вещи от покушений, называемых вандализмом. Дикая жестокость, совершенная над самым благородным домашним животным, была бы с нравственной точки зрения равнозначуща с изуродованием дерева или поломкой забора. Но как я доказывал, нелогично и ненаучно помещать животных в категорию вещей”.

Доказывая, что и животные могут иметь известные права, автор говорит: “В принципе надо уважать жизнь в каком бы виде она не проявлялась. Убивать без достаточного основания даже низших индивидуумов, поступок безнравственный. Жизнь (да простят мне эту метафору) почерпается в том же вместилище, как бы ни казалась различной внутренняя организация живых сушеств. В сущности жизнь представляет то же явление у человека и у животных и проявляется в виде силы, действия и размножения.

Животное живет для себя точно также как человек, который впрочем и появился после него; оно имеет свое место во вселенной, свою естественную долю в наслаждениях и страданиях.

Жизнь характеризуется органической чувствительностью, а эта чувствительность одинаково сильна у животного, как у человека; животное сознает свою физическую индивидуальность, оно обладает эгоизмом, т. е. у него есть постоянная забота о сохранении своей жизни. Вот достаточно причин, почему нужно уважать эту животную индивидуальность”.

Но это справедливое рассуждение уничтожается другим: “Человек не признает за животным и не может признать за ним безусловного права на существование. Роковой закон заставляет его питаться мясом животных. Это в зависимости от климата и обстоятельств является для него необходимостью, покоряться которой ему тем более естественно, что животный мир находится у него действительно в подчинении и что животные вообще поедают друг друга”.

Кто вместе с Брегенцером и Енгельгардтом признает необходимость поедать быков и баранов и откармливать на убой гусей и уток, тому лучше не писать о правах животных. Если животное не имеет права на жизнь, какими же тогда правами можем мы наделить его?

Из писателей, трактующих о правах животных, один только Сольт проводит свою мысль вполне последовательно: “Бесполезно, – говорит он, – требовать прав для животных, если мы в то же время хотим подчинить эти права всему, что мы желаем считать своими потребностями”. Автор признает, что человечество может обходиться без мясной пиши и без вивисекции и только при таких условиях закон мог бы охранять жизнь и здоровье животных.

(…) Мы говорим, что нельзя убивать животных и поедать их, нельзя доставлять им страдания. Если согласиться с этим, невольно возникает вопрос, имеем ли мы право пользоваться животными вообще?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо прежде всего разделить все живые существа на две категории, на животных нам вредных и полезных.

Конечно, тигр не виноват в том, что он способен задушить человека и съесть его, и с точки зрения тигра зловреден не он, а человек.

Раз существуют на земле львы, гиены, ядовитые змеи, жизнь их, с отвлеченной философской точки зрения имеет тоже известного рода ценность, по крайней мере для них самих, и мы не имеем права разрушать ее.

Но тут гуманность сталкивается с нашими самыми важными интересами, наступает предел жалости. Мы не можем отдавать себя на съедение диким зверям и поневоле приходится их истреблять.

Не подлежит сомнению, что исчезнут с лица земли львы, тигры, гиены, змеи, как только цивилизованные люди заселят оба полушария, когда железные дороги пройдут по всей Азии и внутри Африки.

Не можем мы не охранять наших полей и садов от вредных птиц; чтобы не страдать от голода, мы вынуждены истреблять хлебного жучка и саранчу.

Тем не менее мы можем относиться с полным уважением к жизни и здоровью даже диких зверей, к жизни постольку, поскольку она не мешает жить нам самим. Во всяком случае из простого любопытства или ради своего развлечения мы не вправе доставлять страдания самому ничтожному живому существу.

И все-таки это постоянно делается, и против подобной жестокости следует протестовать.

Зоологические сады, цирки и продажа птиц в клетках должны быть отменены.

Зоологические сады не преследуют в настоящее время никакой научной цели. Это коммерческие предприятия, удовлетворяющие праздному любопытству толпы.

Если бы кто-нибудь пожелал изучать нравы животных в зоологическом саду, он не мог бы этого сделать. Тут звери находятся в самой неестественной обстановке, они настолько лишены своих природных свойств, что размножаются чрезвычайно редко.

Звери несомненно испытывают целый ряд страданий. Привыкнув бегать в лесах, пустынях, на больших пространствах, они задыхаются в клетках.

Кроме того их обыкновенно кормят очень недостаточно и несоответственно их природе.

Желающие познакомиться с наружным видом разных зверей могут посещать зоологические музеи, где стоят чучела, могут читать книги. Ученые же, чтобы написать эти книги, должны изучать нравы и жизнь животных в природе, а не в клетках. Интересные наблюдения над муравьями, пчелами, ласточками, опубликованные в последнее время, сделаны не в зоологическим саду.

В маленьких зверинцах, кочующих по провинциальным городам, зверей кормят еще хуже, чем в столичных зоологических садах, стесняют еще больше, и устройство их должно быть признано безнравственным.

Точно также очень мало хорошего в цирках. Толпа забавляется тем, что животные делают противоестественные вещи. Лошади ходят не на четырех ногах, а на двух задних, собаки прыгают через обручи, даже свиньи показывают разные фокусы. Это показная сторона цирка, а закулисная та, что животных дрессируют, т. е. подвергают всевозможным истязаниям.

Другой очень скверный обычай сажать птиц в клетку и потешаться тем, что инстинкт их не вполне уничтожается, и они все-таки продолжают петь.

Как известно, птицы, живущие в клетках очень недолговечны и их приходится постоянно обновлять, т. е. приносить все новые и новые жертвы. Мне кажется, что сажание птиц в клетку – остаток старого и довольно варварского времени, когда в богатых домах для потехи держали попугаев, скворцов, карликов, карлиц и арапов. Тогда глумились над физическими недостатками человека, и конечно не могли видеть ничего дурного в притеснении животных.

(…) Если однако относиться так бережно к животным, если считать их жизнь равноценной с нашей, логика требует может быть совершенно отказаться от услуг животных. Но мне кажется, что пользование домашними животными находит себе полное оправдание в строе человеческого общества.

Жизнь домашнего животного улучшается от наших забот о нем, при помощи человека оно обеспечено во всех своих существенных материальных потребностях, и при хорошем обращении получает даже нравственное удовольствие, так как лошади и собаки не равнодушны к ласке. Взамен услуг оказываемых животным, человек требует с их стороны известных услуг, это совершенно в порядке вещей, животные должны трудиться, как должно трудиться всякое живое существо, как должен трудиться сам человек; это всеобщий закон.

Мы можем сказать, что нанимаем животных для разных наших надобностей, как нанимаем прислугу. Лошадей нанимаем, чтобы они обрабатывали поля, перевозили тяжести и нас самих, собак, чтобы они охраняли нас, кошек, чтобы они ловили мышей.

Таким путем мы заключаем с животными договор, на который последние изъявляют безмолвное согласие. Что домашние животные против нас не протестуют, видно из того, что лошади, запряженные в экипаж, бегут добровольно и охотно, а собаки привязываются к своим хозяевам и потеряв дорогу, все-таки их разыскивают и к ним возвращаются.

Лошадь представляет собой работника, собака сторожа и иногда компаньонку. Я разумею маленьких комнатных собачек, которых преимущественно дамы держат для своего удовольствия. Таких четвероногих компаньонок всячески балуют и им несомненно хорошо живется.

Но также несомненно, что домашние животные протестуют как только не соблюдаются известные условия. Животные должны быть сыты, и на них не надо взваливать непосильной работы. Лошадь бежит охотно только тогда, когда ее кормят удовлетворительно и когда она делает возможное для нее количество верст. Как только лошадь устала, потому ли что груз для нее слишком тяжел или потому, что ей не дали достаточно корма, ее приходится погонять кнутом, а это уже мучение.

Следовательно, не трудно прийти к такому заключению: животными можно пользоваться до тех пор, пока не приходится прибегать к насилию. Никакое насилие недопустимо, и раз оно пущено в ход, договор наш с животными нарушен. Мы имеем право пользоваться домашними животными, но вместе с этим правом мы накладываем на себя и известные обязанности. Обязанности наши сводятся в конце концов к одному, не доставлять животным никаких страданий.

Поэтому мы должны удовлетворительно кормить животных, сообразно их природе, заботиться о их здоровье, лечить их в случае болезни, не держать их в помещениях слишком холодных и лишенных света, не обременять их непосильной работой, давать им отдых, не лишать общения между собой и удовлетворения всех своих естественных потребностей.

Только при соблюдении этих условий пользование животными не может считаться безнравственным поступком.

Теоретически никто не оправдывает жестокого обращения с животными...

Но говорят, стоит ли думать о животных, когда еще так много жестокостей совершается людьми по отношению друг к другу, когда люди людей же убивают и на войне и без всякой войны под влиянием страстей.

Очень стоит, очень полезно развивать в человечестве сострадание. Нельзя проповедовать частичную жалость, частичную любовь.

Нет, всю жалость, всю любовь должны мы охватить и поселить в сердце своем.

Человек, который находит достойным уважения и жалости не только себе подобного, но и собаку, не в состоянии будет совершать насилия над людьми.

От насилия мы страдаем, и всяким насилием должны мы возмущаться, от кого бы оно ни исходило. В борьбе против злых чувств и злых действий должно прибегать только к одному средству, к развитию и усилению гуманности, понимая это слово в самом широком смысле. Под гуманностью (за неимением пока другого выражения) надо разум еть любовь и сострадание ко всему живому, людям и животным.

Человечество желает идти вперед и усовершенствовать свой общественный строй, а для этого необходимо полюбить искренней, сильной и разумной любовью весь мир, всякое создание, потому что во всяком живом существе есть и живая душа.

Опубликовано: Безобразов П.В. О правах животных. М.: Печатня А.И. Снегиревой, 1903, стр.79-88, 190-199, 218-220. Сокращ. вариант.